Расшифровка лекции Руслана Айсина на канале «Поистине».
Введение: Что такое идеология
Идеология… Это слово часто используют, применяют, склоняют и туда и сюда, не понимая, что же стоит за этим определением, за этим явлением. В общем-то считают, что оно связано с некой идейностью, смысловым внутренним аспектом. И это все идеология! Ничего, конечно, подобного, потому что сам термин идеология это, прежде всего, термин эпохи модерна.
Как и многое, что мы часто обсуждаем, зародилось во время Великой французской революции в конце восемнадцатого века, и стало просто частью гуманитарных наук. Идеология — это связность гуманитарных наук. Сейчас это кажется немножко не соответствующим действительности, но это так. И это вообще был неологизм. Он был придуман французскими интеллектуалами для обозначения науки об идеях. Идеология должна была способствовать некому комплексному преобразованию общества на каких-то правильных рельсах, которые революционеры французские прокладывали.
Одним из таких теоретиков был Антуан-Луи-Клод Дестют, граф де Траси. Он сравнивал идеологию с математикой. Дескать, она столь же точна и конкретна. Как идеологию можно схватить за хвост как жар-птицу и посмотреть, из чего она состоит?
Отношение к идеологии в России
В России, конечно, это слово любят. Россия вообще заимствовала всё и вся: от коммунизма до идеи модерна времен Петра. Тут замешаны и германская и французская проектность. Идеология — это французское явление, но модерновая программа того же марксизма — немецкая программа. «Немецкая идеология»- как писали Маркс и Энгельс. При этом в России с каждого государственного утюга таким шипением разносятся мантры: нам нужны идеология! И не только они. Многие люди считают, что сейчас мы возьмем идеологию и все сразу выстроится по ранжиру красиво, складно, и все у нас автоматически получится. Но при этом многие, даже учитывая то, что они хватаются за идеологию, избегают самой математической строгости, которую нам поведал тот самый де Траси. Собственно говоря, рождают некую эклектическую белиберду.
Совок и пост-совок в этом конкретно преуспели, смешивая воедино либерализм, социализм, коммунизм, шовинизм, имперскость, колониализм, тоталитаризм и черт знает что еще. В этом кислотном бульоне они сами тонут. Но для большинства россиян такой кислотный бульон вполне себе съестной. То есть, они его готовы употреблять, готовы с ним каким-то образом взаимодействовать. Но и понятно, что когда ты не понимаешь, что такое идеология, когда ты не выстраиваешь ее математическую формулу, математическую точность, тогда что же ты удивляешься, что у тебя ничего не получается.
Основные аспекты идеологии
Но мы должны отдавать себе отчет, что идеология — это явление модерна. Она часть этого интеллектуального культурного, технологического, научного, мировоззренческого пространств. Она соответствовала неким образом подходам того времени. Массовое общество, некая проектность огромная, отчасти тоталитаризм. Это тоже явление идеологическое. Национал-социализм, коммунизм или псевдокоммунизм, или же национализм жесткого типа. Они все так или иначе взаимодействовали.
Хотя казалось тогда, что они противостоят друг другу, но сегодня не так. Потому что, как мы прекрасно понимаем, сейчас и левая идеология и правая сходятся в одной точке. Все они говорят примерно об одном и том же, но используют разные формулировки и словесные матрицы или маркеры.
По сути говоря, леваки утверждают, что все должно быть выстроено в рамках идеального общества, когда все равны и никто не ровнее. Праваки говорят, что они тоже за идеальное общество. Но все должны тоже быть выстроены в рамках некой иерархии: нация, род, раса…
Левая идея выродилась. Она отошла от корневого марксизма. От принципов необходимости построения бесклассового общества. А пришла к тому, что стала бесконечно дробить гендеры, подгендеры. В рамках расколовшихся общественных структур возникают еще более мелкие осколки, потом еще и еще. И вот эти мелкие группки заявляют о своих неизбывных правах. И так получается, что вот это отщепенческое меньшинство начинает требовать права такие же, как и у большинства. И здесь явственно начинает проступать главный наш постулат: идеология не есть смысл!
Почему возникает идеология?
Самая главная мысль, которую здесь надо узреть, это то, что идеология возникает вследствие деградации Смысла. Что я имею в виду? Смысл — это отсутствие абсурда. А идеология говорит, что нет, есть хитрый ход, что даже в этом «Абсурдистане» мы можем найти какой-то смысл.
На самом деле Смысл может иметь только религиозный характер. Ибо религиозный аспект подразумевает наличие сюжета, Истории как Смысла. И у этого сюжета есть начало, есть конец. А отсутствие конца, идеи конца есть отсутствие того самого смыслового.
Когда религиозный аспект уходит, собственно говоря, с Великой Французской революции и начинается секулярная доминанта. На место религии поставили культ Великого Существа, культ общества, культ невидимого бога, ну и так далее. Там всевозможные деятели, такие как Эдер, проводили мессы, поклоняясь Великому Существу Обществу. Так возник Культ общества.
И общество заменило Бога. А в чем заключается смысл общества? Не в Конце же, как это у Смысла. Цель общества — достижения некого идеального формата, некой прогрессии. Он должен прогрессировать. Хорошо, куда он должен идти, как он должен идти? Возникают марксисты и говорят, он должен двигаться в виде диалектики, в виде тезиса, антитезиса и синтеза. То, что есть там условно белое, черное, они друг другу противостоят, на основе их возникает нечто черно-белое. Или их какая-то серая консистенция. Это является двигателем общества. А куда оно двигается? Оно двигается, как нам объяснял Маркс и Гегель, к каким-то зияющим высотам, где само общество становится частью феноменологического бытия и достигает некого предела. А дальше непонятно что.
Эта идея развития непонятно куда — абсурдна по своей сути. Если человека заставить постоянно расти, то это аномалия приведет к его смерти. Есть такой отдел в мозге — гипофиз. Тот, у кого-то он нарушен, начинает бесконтрольно расти и редко доживает до 35–40 лет. Наши кости, суставы, мышечная масса не могут держать этот огромный массив. Он может там на костылях ходить, но и органы внутренние растут. То есть бесконтрольный рост это деградация и человек гибнет.
Идеология возникает на точке отсутствия Религиозного, когда Смысл уходит. Возникает идеология как его эрзац, как его симуляция, как китайская подделка.
Теперь вопрос о времени. Мы находимся сейчас в эпоху постмодерна. Время в постмодерне по-настоящему утрачивает свое качество. Общество поедает и время. Наступает период постистории. Даже вот эти идеологии, которые были частью модерна: такие как марксизм, тоталитаризм, национал-социализм, какие-то вот марши, стотысячные митинги, идеи какие-то, архитектура, эстетика, образы… Все это куда-то расплывается. И оно поедает и идею времени. Саму историю! Становится пост-историей. Что такое пост-история? Как нам объясняли те же, например, французские постмодернисты, это когда сущность времени утрачивается. Она была единственная, обоснованная только в монотеистических традициях. Другие, даже включая модерн, объясняли это очень слабо.
История с точки зрения монотеизма и языческой традиции
Историю как смысл распознавал только монотеизм. Я уже как-то говорил, что Мильтон, британский теолог, говорил о том, что идея Истории как Смысла пришла в Европу через ислам. Почему? Потому что она говорила о необходимости достижения Конца, как достижения сверхцели, переход в новое качество, к «новой земли и новому небу». И она вошла действительно в религиозную традицию Европы и стала определяющей. Хотя идея эсхатологии понятна была, но она не была столь концептуально выражена, объяснена. Потому что та же самая эсхатологическая доктрина, она в какой-то степени была иудеями инкорпорирована и перенята от персов, когда они находились в вавилонском плену. Концепт «фрашокарт» (воскресение) в зерванизме-зороастризме, конец мира — иудеи переняли у них.
Но он все равно был, скажем, не до конца докручен, потому что подразумевалось, что наступает фрашокарт, или потом наступает «рагнарёк», сумерки богов, а потом вновь возникает некое пространство, некое развертывание, некая tabula rasa, которая вновь и вновь это колесо бесконечно крутит. Но это тоже бессмыслие. Бессмыслие, потому что у колеса какой смысл? Там ни конца, ни края нет.
Но при этом как бы постистория не подразумевает, что надо откатиться в архаические времена, во времена Золотого века, когда время считалось как некое вечное возвращение, как колесница. Это не циклы, не ритмическое развертывание, которое фиксируется на некоторых символических комплексах. А постистория — это просто длящееся само по себе время, в котором ничего не происходит, в котором нет смысла, у него нет символизма, у него нет последовательности. Она не порождает содержание. В то время как История — это прежде всего содержание. Это, как я говорил в самом начале, прежде всего сюжет. Сюжет конкретно прописан. У него есть план, начало, середина, конец, трагедия, драма и все остальное.
У постистории, у событийности ничего подобного нет. Они не подразумевают наличие субъекта или субъектности, а выдвигает на передний план постмодернистские бездумные массы. В общем-то, об этом говорили и марксисты, что вот есть некое сознание масс. Но нет у масс никакого сознания. Не может быть коллективного сознания у масс.
Есть отдельное, конкретное сознание. Как может быть коллективное сознание? Да, есть попытка через виртуализацию или подключение к виртуальному полю все это запустить. Тут другая оптика исследования должна быть применена.
Как бы там ни было, История — это Субъект, в нем находится Субъект, который может свидетельствовать. В то время как в постистории нет свидетеля, нет субъекта, который может свидетельствовать собой, своим личным сознанием происходящее как акт Высшей Воли. Для него ничего не происходит.
Потому что в постмодерне и актор, который является свидетелем якобы, и простой человек, они, в общем-то, сливаются в некую неспособность. Они не в состоянии судить внятно о высоких материях, о вечном, например. Они не имеют представления об онтологии, о важном, о смерти, о жизни, в конце концов. Для них жизнь — это просто физиологическое наличие. Вот кузнечик так живет, и я так живу. Сейчас очень многие постмодернисты, нью-эйджевцы говорят: «ну вот, есть же понятие ахимса у джайнов, непротивление злу. Собственно говоря, чем вот мы отличаемся от этих кузнечиков? Проблема в том, что кузнечик — это чисто биологическое существо, в то время как человек подлинный — это вертикаль с сознанием, с верой, с ощущением себя здесь, в Истории, и с ощущением или с думками о смерти как о важном.
Жизнь — это игра?
Поэтому сюда, кстати говоря, можно отнести и идею Жиля Делёза о хроносе и зоне, где История, личная история, становится просто Игрой, которая насыщает твое настоящее.
Что такое настоящее? Это продленное прошлое или недостижимое будущее? Вот здесь он как бы не может ответить, потому что только подлинный субъект может свидетельствовать о здесь и сейчас. А вот этот бессловесный человек массы, он не может свидетельствовать. Для него жизнь, по выражению постмодернистов, — это игра.
Но здесь что очень важно. В Коране, в одном из аятов, Всевышний говорит, «Вы думаете, что эта жизнь только игра и забава» («Знайте же, что жизнь мира сего — лишь игра и забава, бахвальство и похвальба между вами, состязание в том, чтобы обрести больше имущества и детей, — [все это] подобно дождю, предвещающему добрый урожай и приводящему в восторг земледельцев, так как он способствует росту [растений]. Но потом [растения] увядают, и ты видишь, как они желтеют и обращаются в труху. А в будущей жизни [неверным] уготовано тяжкое наказание, [верующим] же — и прощение от Аллаха, и благоволение. Ведь жизнь в этом мире — лишь обольщение благами преходящими.” Сура 57 «Железо», аят 20, перевод Османова).
Это важнейшее предупреждение. Важнейшее! Игра не только в смысле некого такого личного забавничества, но и отношение к Истории, к Смыслу, к Жизни, к нашему здесь Присутствию, как к некой потехе, как бесконечному хороводу или карусели яств, удовольствий, созерцания и так далее и тому подобное.
Кстати говоря, само слово «игра», game в индоевропейских языках изначально означали языческие игрища. Изначально «игра» — это была включенность в некую языческую традицию, капище, игрище. Поэтому «игра» здесь — это не только некое увеселительное, бездумное, бессмысловое времяпрепровождение. Это еще и присутствие в этих языческих игрищах. Это не обязательно, что там человек танцует с каким-то идолом, истуканом. Нет! Не только, конечно, и не сколько. Это подразумевает, что ты выключаешь смысл и в качестве своего предмета веры вербализируешь или выдвигаешь нечто иное: жизнь, деньги, карьера, удовольствие — это тоже часть языческого ритуала, это осевое, экстатическое кружение вокруг некого псевдо-смысла.
Поэтому здесь важно, что постистория не в состоянии определять настоящее, подлинное, прошлое и будущее. Не потому, что для нее не существует времени как связности. Есть некая стрела, которая несет нас по шоссе этой жизни.
Постистория — это нечто такое, где ничего не возникает. Идет война вокруг. Но люди реагируют так: «это нас не касается.” Это и есть постистория. Когда самые базовые аспекты Истории, будь то война, революция, какие-то катастрофы, сражения, интеллектуальные баталии, духовный катарсис — это все не воспринимается как важное. Человек постистории говорит «Я вообще не об этом. Я не в политике, здесь вообще моей стороны нет. Я на самом деле вышел грибочки в лесу собирать». Это и есть чистое погружение в постисторию, отключение от Истории, где время перестает быть важным, подлинным. Оно становится просто частью моего биологического существования. «Мое биологическое существование — это и есть история. Моя личная история. К большой истории я не готов примыкать», говорят они.
В этом смысле, конечно, они отключаются и переходят в режим постмодернового безумия, безумия шизо-масс, которые не могут встроиться. Вернее, встраиваются по-своему, но встраиваются не по-настоящему, не в Истории. И у них системность постоянно видоизменяется, все явления, события, факты, как хотят, так и рекомбинируются, перестраиваются. Всякий раз по-новому. Нет какой-то системности, отчетливости. «Всё — игра». Кубик-рубик, раз-раз и собрал. Захотел красный цвет, захотел зеленый цвет. Вот ты и есть кубик-рубик. Ты и есть конструктор этой реальности якобы. Но такая нормативность на самом деле абсолютно ложная, потому что в ней нет настоящего, подлинного и отсутствует понятие подлинных категорий. Поэтому эти люди не в состоянии действовать как люди чести, достоинства. Это такие вот современные хрюшки.
Постиндустриальное общество и обессмысливание жизни человека
Идеология (которая является, как я уже сказал, вырождением идей Смысла), рожденная на пике модерна, в постмодерне сама вырождается: нет ни правой, ни левой идеологии, потому что эти направления смыкаются, они говорят примерно об одном и том же, и нет никакого системного противостояния.
В общем-то, уже в 60-70-х годах прошлого столетия, 50 лет назад, это стало понятно. Об этом и сами идеологи нарождающегося постмодерна говорили. Такой, например, как Дэниел Белл в своей книге «Конец идеологии» расписал основные линии этого вырождения, что идеологические модели, мощные, как он говорил, требуют колоссального напряжения. И это под силу только большим обществам, обществам отчасти тоталитарным, или околототалитарным. Это требует логической связности, мобилизации. А общество всё поело, везде общество. А для чего находиться в состоянии постоянного напряжения? Смысла нет. Поэтому оно начинает растекаться в эту постисторию, постидеологию. Белл же и предсказал начало постиндустриального общества, в котором мы сейчас живем, даже пост-постиндустриальное общество, как некоторые говорят. Такое общество основано на преобладании технического подхода и абсолютизации некой логистики. У него есть и хорошая сторона. Я здесь не противник этого. Мы просто обрисовываем основные черты этого факта.
Белл предрекал исчезновение культуры, искусства, религии как слишком иррациональных факторов. Мы видим, что попытка постмодерна сейчас выродить религию в New Age, в спрессовывание её в некий такой необуддизм. Мол, есть некая духовность. Человека спрашивают, он отвечает «я вот духовный, я вот верю в нечто, или я так считаю…» Что за вера такая? Например, ты не должен с каким-то злом обращаться к некому человеку. Ты должен хорошо относиться к природе. Это очень примитивный подход, который сейчас выдвигается на передний край этого постидеологического, постисторического времени. Даже не времени, а текучей событийности. И вот многочисленные адепты этого New Age говорят, что на самом деле идеология и её смысл (применяют, конечно, это слово не к месту) заключается, например, в перерождении, или в улучшении параметров общества. А кто выдвигает эти лучшести для этого общества? Непонятно. При том, что общество становится еще более тоталитарным внутри себя, хотя внешне таковым не является. Но самое главное — тоталитарность заключается в том, что они выключают идею Смысла Человека. То есть, человек становится просто физиологическим животным. Да, он хорошо может потреблять. Прекрасно. У него холодильник есть. Вы, может, видели, в Китае есть фермы, эти здания огромные высотой 30-этажного дома. И там живут эти свиньи, их откармливают для забоя.
Человек и есть вот этот человейник, которого откармливают идеей потребительства или консюмеризма. Она постоянно ему навязывается в виде его смысла жизни. Смысл жизни заключается в том, чтобы потреблять лучше, чем потреблял твой отец, твой дед, прадед и так далее. Одеваться лучше, купить гаджет круче. Но чем же это существование лучше существования свиней, которых выращивают в Китае? Да ничем. Свинья ведь тоже думает, что она там хозяин положения. Какие-то барины приносят мне хавчик, еду. Я толстею, все хорошо. Есть же на этот счет грузинская, по-моему, поговорка, что овцы боялись волков, а на самом деле заколол их пастух. То есть, овец пасут не для удовольствия овец, а для других целей. О чем мы тоже с вами говорили. О снимании экзистенциального времени с человека.
Общество само по себе внутри тоталитарно, но оно не живет ради блага людей. Эту идею надо выкинуть просто как тряпку. Никто ради этих людей не старается. Система не старается ради людей. Система капитализирует общество энергетически для того, чтобы снимать с него больше. Потому что сейчас, условно говоря, 1% правящего слоя мирового владеет 80% всех богатств. Эта цифра постоянно повышается в сторону их монополизации. Хотя нам сказали, что вот идеология закончилась. Социализм, соцлагерь, каплагерь. И все стали свободными. Да нет, неравенство-то увеличилось. Неравенство это не то, что дать Айсину Петрову, Васечкину по куску хлеба. Это не есть справедливость. Это не справедливость, это казарменное равенство. Но и в тюрьме все равны тогда в этом случае. Не в пригожинском смысле, конечно. Да, вот каждому дают паёк, баланду. Вот казарма, о чем мечтали, например, Сан-Симон, Фурье, ранние французские социалисты, это примерно о том же. Все живут в неких общагах, куда нас пытались загнать при совке, питаются все одинаково, носят одинаковые одежды, там отсутствуют какие-то полноценные социальные связи и все ходят маршем. Вот оно общество казарменного типа, оно сейчас присутствует, но мы просто его не замечаем.
На канале Гейдара Джемаля в YouTube есть вырезка, где он рассказывает притчу Гурджиева о том, что в какой-то момент у пастуха овцы стали разбегаться. И тогда колдун предложил ему следующее решение: надо внедрить в мозги стада идею того, что они общество. Что вот один баран полицейский, второй баран социальный работник, третий ученый и так далее, и они сами начнут друг друга контролировать. Пастух так и поступил, и они вот стали там слушаться, друг друга подставлять. Понятно, что это метафора, но это очень яркая метафора. Я к тому, что общество само по себе не является никаким смыслом и подлинностью. Оно, по сути говоря, является тем же внутренним тоталитарным объектом, который пытается из вас изъять тот самый субъектный элемент.
Конец эпохи либерализма и что есть подлинный смысл?
Мы действительно сейчас, как и говорил Белл в «Конце идеологии», живем в конце либеральной идеологии. Потому что переход в либерализм есть становление или часть становления этого общества постмодерна, общества потребления, бессмыслия.
Постмодернизм складывается на вот такой всеразжижающей либеральной идее, которая вот сейчас и торжествует. Либерализм (я не говорю экономический либерализм, это немножко разное, то, что классики либерализма в Великобритании, там в 17–18 веках говорили — это про другое), именно постмодерновый либерализм ставит во главу угла, прежде всего, индивида. Но это не просто индивид, вот конкретный Я, это, как я называю, частный человек, мелкий человек, частный мелкий человек, с его страстями внутренними, с его хотелками, с его комплексами. Почему, собственно говоря, расцвели всевозможные гуру, коучи, психотренинги, да потому что всё мельчает, смысл замельчен, смысл ушел в идеологию, идеология растворилась, и все ушло в отдельного человека, в его страсти.
Сейчас уже перед собой не ставят сверхзадачу создания бесклассового какого-то общества, или там создание идей, вечной империи. Нет, все мельчает, все деградирует до уровня частного мелкого человека. И он не представляет никакой опасности для сверхэлит.
Опасность представляют люди радикального склада, которые не мирятся ни с тем, ни с другим. Они не хотят жить, как свинтусы, первое. И второе, они не хотят жить в казармах. Они хотят обладать смыслом. А смысл — это всегда конец, это всегда постулирование смерти, как того самого, что подлинно, как писал Гумилев старший: «истина только смерть, а жизнь бормочет ложь». Между прочим последнее стихотворение, которое он нацарапал на стенах крепости, где будучи заключенным ждал своего расстрела, говорит о том же самом:
Я не трушу, я спокоен,
Я — поэт, моряк и воин,
Не поддамся палачу.
Пусть клеймит клеймом позорным —
Знаю, сгустком крови черным
За свободу я плачу.
То есть, он и поэт, и воин, и отчаянный путешественник, моряк, прекрасно понимает, что смысл его невозможно законсервировать. Его могут закрыть в тюрьму, его могут убить, но он будет жить с этой червоточиной и с ней не расстанется. Это есть свидетельство, это есть то, что называется «шахид» на арабском языке, «martyris» на латыни, то есть мученик за веру, свидетель. А мелкий частный человек… у него ничего этого нет, он погружен в тотальность кайфа. Кайф, как жизнь, жизнь, как кайф. А смерть… это страшно, она заставляет его пугаться, съеживаться, убегать куда-то, в какие-то практики, в безумие. Потому что говорить о подлинном — значит соприкасаться с ужасающей тайной. Такое внутреннее говорение заставляет человека внутри производить трещину. И эту трещину, знаете, некоторым тяжело не просто узреть, но и пережить.
РУСЛАН АЙСИН
