Сущность власти и политики: от седой древности до наших дней

Оглавление

  1. Вступление. Актуальность темы. Почему она так важна.
  2. Древность и политика. Традиционное представление о политической реальности. Кастовая система. Китай. Истоки западной традиции политической науки. Платон – Аристотель. Римская модель.
  3. Средневековье. Языческая система под христианскими лозунгами. Фигура Царя-Бога. Исламский мир и его специфический подход.
  4. Новое время. Подъем секулярных идей в период борьбы королей с папством. Второй этап: восстание третьего сословия против королевской власти. Гуманисты и утописты. Истоки материализма. Бэкон, Гоббс, Локк.
  5. Время модерна. Появление национальных государств и конец харизматических сакральных фигур.
  6. Новейшее время и современность. Немецкая классическая философия. Кант, Гегель. Заря идеалистических проектов. Маркс. Ницше: Сверхчеловек и новая этика. Хайдеггер: в поисках подлинного.
  7. Конец правой и левой идей. Неомарксизм, псевдоконсерватизм. Конец колониальных империй и возникновение неоколониальных. Однополярный мир с жандармом в лице США. Появление международной бюрократии.
  8. Мусульманский Ренессанс.
  9. Постмодерн. Конец идеологий и эпохи нарративов. Фуко. Отказ от диктата «нормальности» и дискурсов доминирования. Делёз. «Ризома», децентрация и мировое кочевье. Бодрийяр. Симулякры. Тема «Другого», новое место техники в нашей жизни. Либертарианство. Выводы.
  10. Кратко о нынешнем состояние исламской политической мысли.
  11. Теологический подход. Миссия ислама. Дискурс единобожия. Преодолевая постмодерн.

 

  1. Вступление

Политика — очень сложное и многослойное составное понятие. Мы все знаем, что она включат в себя аспект социального управления, власти как фундаментального принципа, правовой и экономической сфер, области дискурса. Человечество всегда искало ту идеальную, или максимально приближенную к идеальной форму власти, которая обеспечивала бы гармонию как общества со средой, так и между отдельными индивидами внутри этого общества. Точно так же, как существовали вековые споры о сущностно подлинном и ложном, не менее горячими были споры об идеальной форме правления. Сфера политического это, наверное, одна из многих сфер, которая очень плотно связана с историческим, смысловым узлом бытия. Сфера политики это, наверное, та область и та реальность, которая на протяжении истории претерпевала изменения, и тут уже очень трудно сказать точно, прогрессировала ли она в результате процесса развития, или подвергалась постепенной порче. В данном случае всё будет зависеть от идеологической парадигмы, из которой мы будем исходить.

Надо отметить, что абсолютно каждый сколь бы то ни было уважаемый мыслитель отметился своей деятельностью на поприще политики. Практически или же теоретически, прямо или косвенно, но повлиял на сферу политики. Активная роль в этой сфере – это всегда атрибут живого и деятельного ума мыслителя, его величины и серьезности деятельности. Во многом, такая деятельность являлась своеобразной манифестацией идей и глубоких внутренних установок мыслителя. Но что говорить о серьезных мыслителях, когда в наше сложное время даже самые откровенно несерьёзные персонажи считают своим долгом дать анализ политической обстановки и дать более-менее вменяемый прогноз.

Политика как наука, как искусство, или же просто набор управленческих функций – все точки зрения имели место в каждый отдельный период истории. Издревле её вообще не отделяли от этики, философии или религии, считая её функцией обеспечивающей всеобщий закон, гармонию и порядок в соответствии с идеальными принципами. Лишь ближе к современности, у мыслителей появилась необходимость отделить политику, эмансипируя её тем самым от этики и постулируя её как науку более практическую и прикладную.

Сегодня о политике и политиках говорят как о чем-то, что далеко от обыденности и бытовухи, как о том, что возможно само по себе и без чего вполне можно жить. Однако если мы заглянем вглубь веков, то увидим, что даже в самые беспросветно-деспотичные времена человек никогда не был оторван от политической жизни, от какого-то наделённого смыслом проекта, как это имеет место сейчас. И в первую очередь, в нашу эпоху кризиса ценностей и ориентиров, такая апатичная позиция непростительна для людей религиозного мировоззрения, которым всегда было присуще острое чувство смысла жизни и справедливости. Коварный диагноз аполитичности не за одно мгновение был нами подхвачен, этому способствовал длительный процесс, который и привел к подобному допущению в голове обывателя. Нам интересно посмотреть, что же такое происходило за всё это время, и кому это было нужно?

  1. Древность и политика

По нашей старой традиции, мы начнём рассматривать сей феномен с самой седой древности. Может быть некоторым покажется это странным, но человек в традиционном обществе не понял бы разделения как политическое и аполитичное. Само мировоззрение, сама матрица позволяла ему ощущать себя не просто обывателем, коротающим свою недолгую жизнь в этом мире, но включенным в какой-то мега-проект, особое переживание реальности. Он жил не просто проживая в каком-то пространственно-временном отрезке, но в цепи событий, которые имеют начало (или исток) и конец (или финал). Несомненно, что это не просто надличностный, трансперсональный взгляд на человеческое бытие, более того, этот взгляд надчеловеческий. И политика, как и все мирское и связанное с социальной активностью и общественной жизнью, считалось приложением к вечному, сакральному. И если мир – это, упрощая, есть тело Бога, его продолжение (в представлении мушриков), то политика и социально-политические процессы это кровь и кровообращение, циркулирующее в теле. В качестве же органов в нём выступают касты. Кастовая система есть всегда. Она имеет место явно или скрытно, выражена прямо или косвенно, декларируется ли открыто или подразумевается. Это обусловлено тем качеством «глины» (универсальной тварной субстанции) из которой Творец создает человека. Обожествляя и возводя в Абсолют бытие вместе с его бескрайней полнотой и бесконечными возможностями, естественный человек чтит мир и его законы, считая их манифестацией этого абсолютного божества. Человек – микрокосм, аналогичный макрокосму. Он несет в себе закономерности и атрибуты космоса, он несет в себе его стихии и резонирует с его ритмами. Так же и существование каст, особого разделения на типы сознания, которые язычники увязывали с принадлежностью к разным частям Брамы (Великого существа): жрецы – его уста, войны – руки, и т.д. Каждый из этих каст занимает в обществе предназначенное Высшим Законом только ему место. Как уже много раз говорилось, в таком представлении идеалом и целью является та форма, если это можно назвать, политического устройства, которое существовало во времена настолько древние, что и не возможно уже точно сказать, были ли они когда-то вообще. История языческой политики начинается с городов, а первым градостроителем, как это считается, был Кабиль (Каин). С этого начинается первые города, которые станут храмовыми. Это первые цивилизации, которые напрямую управлялись жречеством, такие как Вавилон или Египет.

Из языческих легенд и текстов мы знаем о счастливых царствах, империях, где не знали ничего о голоде и болезнях. В этих городах или государствах правили мудрые и честные цари, для которых было смыслом их существования поддержка такого благостного состояния в государстве. Это то «золотое вчера», о котором человечество интуитивно помнит и грезит испокон веков и к которому стремится. Вероятнее всего его манит подсознательная память о гармонии и перспектива «океанического блаженства». Такая гармония с Космосом, вероятно, возможна тогда и лишь в том случае, когда на вершине пирамиды есть личность, которая осуществляет власть и которая представляет  собой компенсаторный механизм по отношению к агрессии внешней тьмы.

Общество есть механизм, который в себе несет возможность противодействия силам космоса, силам остывания, энтропии и произвола. Оно подобно волшебной машине конденсирует в себе свет жизни. Однако за это нужно платить тому, кто этот свет почитает своим, т.е. Иблису. В древности это делалось напрямую, например, как у ацтеков или египтян. Говоря об обществе и его связи с Великим существом, скажем, что общество становится подобно Божественному именно в момент своего единства, выстраивания в единый монолит, увенчанный фигурой царя или коллегиального аппарата. В таком обществе перестает действовать энтропия, оно становится супер-организмом, который благодаря коллективным усилиям компенсирует губительное для человечества воздействие холодного космоса. Оно являет собой абсолютно сверхчеловеческий фактор, который мобилизует массу и одновременно штампует её новые поколения через готовую матрицу. Собственно, идеально выстроенное общество – это супер-цель, к которой стремится любая человеческая группа. А всё потому, что в  традиционализме общество – копия Великого Существа, его физическое воплощение, его тень. Потому что, условно, когда-то, в этом Великом Космосе, который есть Рок, угасание и стирание, был только один персонаж, который мог балансировать в такой ситуации и это Иблис. Он медиатор, он существует и действует, чтобы смягчать действие Рока на себя. Так вот, общество возникло, когда некто кого называют  «Прометей» украл у него огонь и отдал людям, после чего они стали обществом и смогли по подобию Великого Существа компенсировать губительное воздействие Космоса, «доя» тех, кто живет внутри него. Осуществляется это через жречество, которое мнит себя инстанцией выражающей реальный факт богоявление. Они служат мостом между людьми и Великим Существом. Именно это дает право жречеству и вообще социуму чувствовать себя божеством, богозаменителем, автономным организмом. Однако в реальности, даже после того как человечество завладело огнем, украденным от Великого Существа, оно осознает, что не становится равным ему, не может так же на 100% компенсировать губительное воздействие Космоса. Ведь оно скорее есть пародия на Субъект, всего лишь второй контур энтропии, который очень умелым замыслом превращает человеческие соки экзистенции в количественную форму – деньги. Это грандиозный обман, который обнаруживается вместо надежды на фантастический сценарий (как в коммунизме). И действительно, рано или поздно общество, разрастаясь и поглощая все (природу, бога, человека и бытие) превращается в тот Космос, Рок, который ничтожит всё и вся. Цикл закрывается именно в тот момент, когда внешняя энтропия требует больше, а внутренняя энтропия высасывающая из человека все соки, уже этим требованиям не отвечает.

В связи с этим, отметим Аристотеля, который собственно и ввел понятие «политика» (так назывался его труд) утверждал, что человек – существо политическое. Т.е. имея 2 свойства: биологическое и общественное, он от животного отличается именно наличием второго свойства, которое обуславливает появление не какой-нибудь очередной стаи, а общества с высокими идеалами. Аристотель считал, что политика – высшая из искусств. И как искусство – это приведение бытия-хаоса к бытию-порядку, гармонии.

Но вернёмся к отличительным чертам политического бытования в парадигме Традиции. Остановимся на  роли правителя. В сакральной системе императору достаточно просто быть, он может и не действовать, ибо он есть символ присутствия сакрального в государстве, он – мост. Понтифик обеспечивает собой присутствие сакрального измерения, как бы опосредуя  излияние духовных сил, концептов, энергий и знаний в материальный резервуар, коем наш мир является. Самим фактом его наличия, обеспечивается включенность общества проживающего на этой территории в универсальный сакральный миропорядок. Само собой, он является непосредственно присутствующим архетипическим господином. Сегодня эту функцию уже выполняет т.н. «открытое общество» которое, на самом деле,  уже откровенно себя презентует как сакральное. Оно самосакрализует себя, ставит себе идола, «тагута», как мы бы сказали.

Власть по сути это и есть бытие, проекция бытия на человеческом уровне, как подчеркивал Гейдар Джемаль. Правитель (или жреческая коллегия) символизирует объективную реальность, единственно независимую инстанцию, которая имеет мандат свыше на подчинение и приведения в порядок всего пространства вокруг себя вместе со всеми живущими на нём. Правителя (в истинном смысле слова) не выбирают, он является концепцией бытия, воплощением его, вокруг которого люди консолидируются. В древности правитель не всегда мог быть тираном и деспотом, однако он замыкал на себе вообще все, представляя на земле власть богов и так же обращаясь к небесам от имени всех подданных. Ему в этом помогает закон, поэтому, неудивительно, что в языческой мифологии власть часто увязана с законотворчеством, символизируемой фигурой т.н. Ману, космического Разума, Логоса, настраивающих социально-политический фон под колебания более высших и совершенных уровней мироздания. И это не просто догадки. Очень часто можно заметить, что небесные иерархии в оккультизме повторяли земные или наоборот.

Затрагивая тему власти и власть имущих, мы должны напомнить, что властью обладали 2 касты: жрецы и войны. Причем, если мы будем предельно точны, то первые наделяли властью, а вторые властные функции исполняли. Тут мы должны оговориться и сказать, что есть власть (влияние, сила, возможность контролировать и управлять) и есть авторитет (возвышенный статус, особые качества, мудрость), которые соответствуют разным кастам, воинам и жрецам. Собственно, в этом и различие царей и духовников. Т.е. они есть: концептуализаторы или выразители мудрости, и есть исполнители и стражи. Жреческий тип сознания как радиоприемник, единственно способный воспринимать и воспроизводить Великую Мудрость. Жрецы – люди знания, а кшатрии – люди дела. Всю историю между ними ведется борьба и Рене Генон это объясняет тем, что и у кшатриев была собственная эзотерическая традиция, которая, как они считали, являлась самостоятельной и никак от жречества не зависящей. Как правило, такая (воинская) эзотерическая система всегда несет в себе дуализм, причем, весьма радикальный. В отличие от созерцательных монистов-жрецов, экспансионисты-воины видят мир полярным, двойственным. Отсюда и различия в ведении внешней политикой.

К примеру, китайская модель, при всем её строгом следовании традиции, всё же своеобразна и имеет очень яркий государственнопоклоннический характер. Принципы общественного договора, уравниловки, коллективной ответственности, универсальные ценности социума – это все типичные черты китайской модели. Во все времена все новые возникающие модели обустройства империи были пусть и не по форме, но, по сути, очень похожи друг на друга. Достаточно взглянуть на сегодняшний Китай и сравнить его с имперским прошлым. Разница, на мой взгляд, минимальна. Деление на массу (темную, полу-животную) и управленцев (бюрократию), идеал всеобщего потребительского счастья, критика народных восстаний, проповедь пассивной позиции и т.д.

Но если мы хотим работать с более современными и понятными терминами и дискурсам, то нам следует обратиться к древнегреческому наследию. Не зря её называют колыбелью европейской цивилизации, к наследию которой мы пока вынуждены обращаться. Именно в политической мысли античности появляются первые ростки будущих концепций общественно-политического устройства, типов государственной власти и форм правления. Особое отличие греческой политической традиции в том, что именно в ней, если не брать в расчёт кочевые племена, ярко выражена и институализирована демократическая форма правления. Как и китайские коллеги, древнегреческие мудрецы стремились утвердить в обществе единственный непоколебимый авторитет в виде закона, который гарантировал порядок и, хоть и не уравнивание, но гармонию между всеми гражданами и максимально возможное равенство. С той лишь разницей, что за базу берутся свободолюбивые полисы, а не империя с её покорными императору нукерами. Тут уже не требовался никакой царь или диктатор, более предпочтительными была коллективная власть в форме аристократии или собрания граждан определенного сословия. Например, Пифагор и его ученики учили о преимуществе одних над другими на основе врожденных качеств и талантов. Аристократия из талантов не то же самое что аристократия крови. Так же и Сократ, который считал демократию причиной упадка Афин, придерживался позиции «власть — знающим». Закон для него был во главе угла, и твердое следование закону, собственно, не позволило ему согласиться на побег из тюрьмы. Но мы в этом разделе выделим  Платона и Аристотеля.

В целом согласный с древневосточными системами Платон предлагает так же и систему разделения труда. Раскол на богатых и бедных – это один из главнейших проблем и предпосылок для несправедливого и несовершенного общества. Для Платона, война – зло. Он тщательно прорисовывает систему власти с количеством участников и их правом на голос. Однако для него истинный правитель может править и без законов, тогда как не умеющий управлять должен обязательно руководствоваться во всем законом. Из самого труда Платона «Государство» становится ясно, что в древности не было известно деления на правое и левое, монархистов и сторонников социального равенства. В его системе есть одновременно и правитель, и своеобразная уравниловка. И действительно, веками позже мы столкнемся с такими сектантскими учениями, например, как маздакизм, которая представляет собой крайний и примитивнейший вариант коммунизма, исключая всякую собственность и объявляющий всеобщность имущества. Подобный подход будет и дальше периодически всплывать в совершенно неожиданных точках планеты. Например, гностические и окологностические секты по всему миру почти всегда тяготели к подобным новаторским социальным конструкциям и воплощали их в своих доктринах.

Аристотель не принимает платоновской политической системы, отсылающей нас к высшему образцовому миру идей. Он считает политику, государство и политические законы производными от собственно сферы человеческих взаимоотношений. Он противник уравниловки и всего общего. Он отстаивает индивидуализм, частную собственность и семью. Он говорит нам о Гражданине. Именно эта позиция далее найдет продолжение в форме римской политической традиции. Важно отметить, что для Платона и для Аристотеля, правильная демократия это ни в коем случае не власть какого-то абстрактного народа с его переменчивой и подверженной манипуляциям природой, а лишь равенство всех перед законом. Закон разрабатывается для всех и всеми. Так же, для этих двоих, справедливость неразрывно связана с политическим правом, т.е. вне права человека в социуме никакого другого подлинного права нет. Для Аристотеля, который считает человека животным политическим (соответственно и природа его политична), именно политическое право и есть естественное. Именно государство и правила общественного устройства есть закон, который тождественен справедливости. Благо в государстве. Законы гармоничного социума тождественны справедливости. По Аристотелю, правитель сам по себе не идеал, но «закон – уравновешенный разум». Уже веками позже, после того, как греческие полисы потеряли независимость (самое для них дорогое), появилось разочарование прежними ценностями, а вслед за этим и тенденции на усиление индивидуализма. Эпикурейство, стоицизм – предвестники новой идеи свободы. Эстафету политической философии подхватили завоеватели и наследники греков – римляне.

Римская политика, как и греческая в своих идеалах очень патриотична и свободна, но немного по-своему. Эта цивилизация знает три стадии, через которые она прошла: царство, демократия, империя. Уже на заре своего существования там происходила борьба плебеев с патрициями за равные права. Вместе с равенством и порядком, в Риме в почете принцип авторитета. Позже это приведет к тому, что Рим станет империей со своим солнцеликим богоподобным императором, который воспринимался как фигура сакральная, как земной бог. Он именуется понтификом.

Со временем, римские мыслители склоняются к космополитизму и пренебрежению местечковым мышлением. Под государством стал пониматься весь мир, ведь к тому времени сам Рим, да и ближневосточные провинции обрели пестрый многонациональный вид. А когда мононациональное или монокультурное пространство нарушается присутствием чужеземцев или людей с другой культурой, то появляется запрос на уравнивание в правах не только местных и «своих», но и людей с другими взглядами, чужаков.

Цицерон воспевает стремление людей жить вместе, воспевает общество и государство. Он вслед за Аристотелем следует пути воспевания общества не просто как вынужденного союза ради выживания, но как естественного стремления к более совершенным формам, чем одиночества. Государство есть продолжение деятельности мирового Разума. Тирания или власть толпы не есть государство совсем, т.к. не служит общему делу. Государство Цицерона, как и вообще почти всех римских мыслителей, отличается от греческого тем, что оно представляет собой не просто союз граждан, но союз  с особой ролью юридизации. Т.е. государство – это результат договора\союза между людьми, который есть продукт общего дела, на основе общего понимания справедливости, а не силы и принуждения со стороны избранных. Цицерон будет иметь очень большое влияние в Эпоху возрождения с его идеями о правовом государстве и гуманизме. Так же, его след проявится и у просветителей французской революции.

На самом деле, тот религиозный синкретизм, который имел место в древнем Риме, и его борьба с радикальными религиями откровения, такими как христианство или иудаизм, которые на тот момент не признавали божественного статуса императора и равенства всех верований, должен нас подтолкнуть к одному интересному выводу. Открытое общество, позволяя всем религиям иметь равный статус, тем самым утверждает свою супер-религию, религию общества, в которой на первый план выводятся точки соприкосновения всех конфессий, а отличительные черты выводятся вообще за скобки. Общество должно получить этот титул богоносного вместо царя-медиатора, этого живого идола того верховного Существа, которое абстрактно подразумевается у язычников верховным богом. Жречество само хочет быть вместо царя во главе пирамиды, но скрытно. Поэтому, фигура правителя рано или поздно устраняется. Древнее общество во главе с сакральным царём стройно, но совершенно бесперспективно в плане нереализованных возможностей эксплуатации внутреннего потенциала человека. Человек должен быть полностью включен в социальную сферу, в общество, чтобы быть максимально выжат и съеден. Все его сферы жизни вплоть до мелочей должны обрести социально включенный статус, стать социальным атрибутом. Так он оправдает общественную форму устройства. Этому мешает фигура царя, и дальнейшая политическая борьба в верхах приведет в долгосрочной перспективе к полной ликвидации королевской власти.

  1. Средневековье

Эпоха поздней античности и раннего средневековья и на Востоке и на Западе ознаменовалась, словно ослепительной вспышкой очередным возрождением дискурса Единобожия. Мы не будем углубляться в метафизические и философские дебри, однако, скажем, что после недолгого сопротивления, христианство продолжило языческую линию отношения к природе власти. Нет сомнения, что после веков сопротивления кесарю и его государству, христианство с подачи её «отцов церкви» было прельщено властью и пошло на союз и симфонию с ней. Опираясь на изречение т.н. апостола Павла «всякая власть – от Бога» христианские попы обеспечили легитимность почти любого правителя, а себе – тепленькое место у его уха. Это мог быть как византийский вариант равноправия (а в чем-то даже и приоритета светской власти) между властью светской и духовной. В Византии, как наследнице римской империи, император уже становится собственно помазанником Божьим и не ограничен законом. Конечно, идеи о божественном происхождении императора уже не было, однако, всерьез считалось, что император суть дубль Бога на земле и он обладатель синергии – способности воспринимать божественную энергию, распоряжаясь не только делами сугубо мирскими, но и управляя делами церкви и душ своих подданных. Такая теократическая монархия – наследник римских императоров, понтификов, вполне достойных, по мнению христианских клерикалов, воспевания гимнов и сравнения с Христом.  Он именовался «Гелиос» (Солнце), перед которым гости возжигали фимиам, словно перед идолом. Вместе с тем, в Византии были очень часты всевозможные перевороты, заговоры, восстания и т.д., что воспринималось нормально и в порядке вещей. Власть, которая есть дар Бога, может перейти и к другому. Ибо священен даже не сам василевс как конкретный человек, а его статус «василевса». Оборотной стороной божественного происхождения власти было то, что в какой-то момент мог появиться некто, кому Бог благоволил больше, и он отбирал трон. Такова, как они считали, была воля Всевышнего. Огромное влияние на византийское мировоззрение и политические концепции сыграли её восточные соседи – персы. Типично персидская концепция световой державы, сдерживающей полчища сил тьмы ожидаемо нашла отклик в душах совсем ещё (или уже) не окрепших в христианстве греков. Появилась византийская богословская мифологическая пародия в виде концепции Катехона, своего рода воцерковленного государства, сдерживающего антихриста с его бесчисленными легионами. Чем закончился век этого светоносного христианского стража, мы все знаем.

Вторым наследником языческого Рима, помимо Византии, являются политические образования в Западной и Центральной Европе, такие как: папские владения, королевства, Священная Римская империя и т.д. Концепция двух Градов Августина (тоже языческая, манихейская) оправдывала строительство благого государства. И по аналогии так же, как человек грешный в результате совершенствования приближается к своему небесному архетипу, общество или власть мирская может двигаться в сторону своего светового идеала. Отсюда как раз явное соответствие небесных иерархий земным во многих эзотерических текстах. Августин так же посредством подобной конструкцией превозносит духовенство и духовную власть над мирской. Появляется фигура папы Римского. Он отпочковался со временем от византийской властной конструкции. Это чисто языческая модель, в которой царская функция Христа перешла правителю, а духовная папе. В отличие от византийской модели, где главным является условно царь-жрец, политическая карта западной Европы сформировалась через  борьбу двух каст: жреческой и кшатрийской. Борьба пап и германских королей, временные союзы и консолидации, попытка подчинения императорами Священной Римской империи римских пап – все это определило на века политическую карту Европы и способствовало её фундаментальному изменению. Мы знаем от Генона, что с точки зрения традиционалистов кризис политической системы начинается с того, что воинская каста восстает против естественного главенства (пусть и неявного) касты жрецов. Далее, из-за недальновидного и дерзкого шага второй касты, вся конструкция начинает падать и касты поочередно как в эффекте домино свергают друг друга и по итогу на политическую арену выходят шудры (пролетариат). Традиционалисты считают, что появления противостояния светской власти с сакральной есть следствие того же всеобщего циклического закона, т.е. такое стечение обстоятельств задумано изначально. Однако, как замечал Гейдар Джемаль, в этой вечно повторяющемся трагическом отпадении последователей неведения и профанов от Традиции усматривается некая недосказанность, а именно, если Знание абсолютно и тотально, то каким образом возникает незнание? Не является ли профанизм формой Знания? И не является ли крушение кастовой пирамиды процессом, который запускается во имя сохранения дальнейшей работы системы?

В исламском мире процессы происходили на порядок более сложные. Не смотря на отсутствие в Священном тексте ни малейшего призыва от Всевышнего строить государство, уже начиная с Омейядов — это вполне имперское образование, где некоторые богатеют и возвышаются, когда другие пребывают в нищете и ищут справедливости. Не смотря на многочисленные примеры из сунны нашего пророка, мир ему и благословение Аллаха, и его сподвижников, новые правители (за редким исключением) всё чаще предпочитали ориентироваться на своих персидских и византийских коллег. Всё это разжигает вполне себе протестные акции и провоцирует появление различных исламских сект, апеллирующих к справедливости и наполненных эсхатологическими мотивами, что конечно не играет на руку чистому Исламу. В исламской истории известна целая традиция активного добровольного отказа от богатств и привилегированного положения, которая представлена плеядой табиинов и в дальнейшем теологов, которые, не смотря на отсутствие какого-либо статуса, имели колоссальное влияние на массы и очень часто стояли особняком к официальной власти. Образуется полярность в виде правителей, знати и богатеев с одной стороны, и простого народа во главе с ведущими скромный образ жизни учеными ислама, имамами, захидами (аскетами), подвижниками, стяжателями не богатства и лести, но подлинного авторитета и довольства Аллаха. Они либо выступали в качестве добрых, но прямолинейных наставников (как Хасан аль-Басри), либо, как имам абу Ханифа, напрямую помогали оппозиционным силам в государстве. В этой борьбе «исправителей» и бунтовщиков победила традиция добрых наставников падишахов, которая, к сожалению, очень быстро выродилось в суфийскую опеку, функцию эдакого Мерлина при короле Артуре.

На самом деле, тема выхода против правителя – это одна из самых нарочно затемняемых тем, вокруг которой постоянно разгораются споры и препирательства. Однако, как мне кажется, мы всегда должны обращаться, в том числе и к практике сахабов и табиинов, в особенности, самых известных. И что интересно, мы там можем найти много любопытных фактов. Например, мы уже упомянули о прямой поддержке (возможно даже фетвой, обязывающей его поддержать) великим имамом абу Ханифой, рахимахуЛлах, восстания Зейда ибн Али, потомка посланника Аллаха, да благословит его Аллах и приветствует, против омейядов. Аналогичная ситуация была и с другим великим факыхом, Маликом ибн Анасом, рахимахуЛлах, когда Мухаммад Нафс аз-Заки, тоже потомок пророка, да благословит его Аллах и приветствует, поднял восстание в лучезарной Медине. Имам, как передают некоторые источники, поддержал его восстание против аббасидского халифа абу Джафара аль-Мансура, сказав, что присяга данная ему может считаться недействительной. В обоих случаях восстание, по воле Всевышнего, закончилось крахом и, как мне кажется, дальнейшие репрессии в отношении вышеупомянутых столпов фикха связаны были скорее с их политической позицией, нежели какими-то другими второстепенными вопросами. Такова была позиция наших великих алимов, а ведь мы даже не упомянули о таких великих личностях, как Хусейн ибн Али и Абдуллах ибн аз-Зубайр, да будет доволен ими Аллах. Эти самые лучшие люди своего времени, как мы знаем, не посчитали препятствием присягу некоторых своих единоверцев правителям, и выступили с вооруженным восстанием. Пафос восстания достойного, но одинокого против недостойного, но находящегося на вершине благодаря родству и поддержке знати — это один из аспектов, которые ослепительной вспышкой отличают трагическую судьбу внука посланника Аллаха, мир ему. Кровавые события того дня шокировали абсолютно всех, сделав одного символом свободы и прекрасной шахады, а другого синонимом тирании и распутства. Однако, расчет у Аллаха и мы не знаем всей правды на 100%.

Это был тот период истории когда, собственно, стало очевидно, что эпоха тех правители, против которых существовал запрет выходить, уже миновала. Возможно, горечь от всех этих потерь и провалившихся попыток поспособствовало тому, что в дальнейшем в ментальности мусульман возобладала до предела осторожная и лояльная позиция по отношению к любому правителю.

Примечательно, что в исламском политическом поле так и не смог пустить корни, не смотря ни на какие усилия клерикалитета, сакральный статус правителя. Как и любой другой языческий символизм, впрочем. И тут мы можем сделать один интересный вывод, связанный с борьбой за власть между курайшитами. Безусловно, всё провиденциально и всё содержит в себе некий изначальный план, а уж тем более в отношении общины в центре мира, коими являются мусульмане. Так вот, глядя на сегодняшних шиитов и на те воззрения, которые, к искреннему сожалению, имеют место в их акыде, я понимаю, что, возможно, Аллаху алим, если бы кто-то из алидов стал халифом мусульман, как это произошло, например в фатимидском Египте, то всю исламскую ойкумену не миновала бы участь прежних общин, которые обожествляли своих правителей.

Конечно, мы не должны уходить в какую-то крайность, в анархизм «с теологическим лицом», как многие недоброжелатели хотели бы представить нашу точку зрения. Однако, настаивание на том, что в вопросах легитимности власти того или иного амира исламский мир немного отошел от аутентично исламских позиций, на мой взгляд, должно дать положительные плоды и стимулировать серьёзную дискуссию среди интеллектуалов.

Отдельно следует упомянуть и мыслителей, которые придерживаясь вполне ортодоксальных правовых школ, внесли огромный вклад в науки, в том числе и в политические и появляющийся на тот момент прототип социологии. В этом созвездии талантливых мыслителей и ученых отдельной звездой сияет личность ибн Халдуна, который предвосхитил многие открытия в экономике и социологии веками раньше своих европейских коллег. Его заслуга в том, что он был первым, кто взялся выявлять и систематизировать исторические и социальные явления, собирать всё в одну схему. Он стремился избавить эти науки от влияния метафизики и раскрыть внутреннюю динамику социальных процессов. Его интересовали изменения, их причины и формы социально-политической кооперации. Прослеживая переход от расцвета до кризиса, он, в конце концов, первым выявил негативные стороны оседлости и урбанизации. Как плодовитый учёный-историк, ибн Халдун последил на примере многих цивилизаций фазы в развитии человеческих объединений. Думаю, многие уже знают эту схему. Кстати, что лично меня удивило, так это то, что он за века до европейских экономистов указал на накопление излишков как на фактор, который приводит к некому переходу к новому типу производства, на следующий социально-экономический уровень.

Сразу скажу, что почти все исламские мыслители, которые отличились на поприще формулирования всевозможных политических теорий, были философскими последователями Аристотеля. Мухаммад Аль-Фараби, которого, кстати, называют «Аристотелем Востока» был человеком довольно далёким от ислама, который, пользуясь толерантной атмосферой в исламском мире, высказывал весьма дерзкие тезисы. Как для человека, почитавшего Богом некий Высший Разум (типичная неоплатоническая картина), он считал религию чем-то условным и предназначенным для обывателя, который не способен на философию. Вывод из всего этого он делает весьма платоновский – обществу нужен царь-мудрец, который, созерцая высшую Мудрость и входя с ней в резонанс, наполнит подвластное ему общество гармонией и счастьем. Честно говоря, когда читаешь вот это всё, то очень хорошо понимаешь, почему наши правоведы так негативно относились ко всем, кто увлекался подобным греческим словоблудием и ересью.

  1. Новое время

Впереди были переломные и шоковые для многих (в первую очередь для европейского сознания) времена. Интеллектуалов и академию более не удовлетворяли спекулятивные (умозрительные) размышления. Философия все больше переставала быть на поводке у церкви и сводится к схоластике, требуя реализации в более практичных и приземленных областях знания. Так и в сфере политической философии требовалась политика как наука, которая будет по-новому выстраивать свой методологический базис, например, с опорой на эмпирический принцип. Это позиция, которая очень скоро возобладает, станет мейнстримом, и которую условно называют позитивистской.

Надо отметить, что во многом подъему секулярных и атеистических идей предшествовал подъем радикальных еретических течений или ответвлений, которые преследовали религиозные цели. Например, секты внутри протестантизма, вроде, анабаптизма. Они получили огромную поддержку масс ввиду своей жесткой критики католической церкви с её вызывающим богатством и роскошью, продажей индульгенций, посягательством на свободы людей и слишком безудержной жестокостью инквизиции. Вторым моментом было то, что как раз в этот период шла ожесточенная война между двумя высшими кастами. В этот момент идет борьба между папами и знатью. Гвельфы и гибеллины стали наглядным выражением этой войны типов сознания. Не в последнюю очередь, именно по причине этой борьбы произошел переход от традиционного государства к национал-имперскому. Возникновение национальных государств с абсолютистской монархией это прямое следствие кшатрийского восстания. Это так же есть борьба сугубо политического с сакральным политическим. Во многом, тут сыграла и набирающая популярность Реформация. Однако, проблема в том, что разрушая духовную иерархию, кшатрии рушат и свою, т.н. делегитимизируют свою духовную основу. Поэтому, сакральная конструкция, которая постулировала незыблемую иерархию, превращается в крайне неустойчивую политическую среду, где любые порядки сменяемы, а символы и церемониал заслуживают быть обсмеянными и в конечном итоге вытесненными в музеи и художественную литературу.

В какой-то момент (кстати, возможно именно параллельно с контрреформацией) появляется оппозиция уже по отношению к знати, аристократическому правлению князей, графов, королей и т.д., поддержанная духовенством. Об этом мы тоже говорили. Возникли свободные города, где существовала договорная власть. Буржуазия начинает заявлять свои права, к ним примыкают люди свободных профессий. Восстание третьего сословия (которое по известному выражению аббата де Сийеса «должно из ничего стать всем») против феодалов было хорошо подготовлено церковью, которая предварительно энергично гнала своих непокорных меченосцев на убой в крестовые походы, где те и сгинули в боях, от болезней и пустынного климата. Церковь, потеряв и теряя дальше рычаги прямого контроля и воздействия на общество, топило дворянство и одновременно стремилось занять место «в тени». Например, уже упомянутый де Сийес был непримиримым врагом дворянства и королевской власти, однако, принципиально выступал против отмены десятины и конфискации церковных земель и имущества. Так же, известно, что в бытности депутатом от третьего сословия в Генеральных штатах, он имел влиятельную поддержку единомышленников именно среди представителей от духовенства. Духовенство сделало свой выбор, поддержав третье сословие и тем самым выбив своих конкурентов из политической жизни. Поняв, что к господству церкви уже невозможно вернуться, духовенство поддержало гражданское общество, в котором у каждой нации есть своя Церковь и защита которой есть так же и защита нации. Новые порядки уничтожили всякую самостоятельность городов и объединений в той же Франции. Все шло путем унификации в единое политическое пространство. Тут уже знамя взяло новое религиозно-политическое братство именуемое масонством. Это конечно уже было не то, чем являлись оккультные ордена в традиционном обществе. Тут мы имеем дело с идейно-политическим объединением, из которого вымыта почти вся метафизика и эзотерическая часть. Однако, такой древний, но относящийся лишь к посвященным девиз «свобода, равенство, братство» стал иметь в его профанном прочтении широкое хождение в массы. Вообще, пара-оккультный характер масонства это очень хороший маркер, который нам иллюстрирует, что полного и абсолютного отрыва от сакральных символов не может быть, если какая-либо сила ставит своей целью основательно закрепится в этом мире и политическом поле в частности. Да, конечно, в модерне после того как исчез сакральный каркас, возникла необходимость конструирования сугубо человеческого, социального каркаса. Это вылилось в усиление государства и социума. Политика стала более приземленной и практичной. Ведь на самом деле, в древности государства как такового не существовало. Фараон есть государство, а государство это фараон. Он – ось мира, вокруг него притягиваются и крутятся каруселью все остальные люди-объекты. Тут не нужна бюрократия, есть иерархия, которая прочно стоит на метафизических основаниях, и есть тот, который своей могучей символической фигурой вызывает страх, восхищение и раболепие у массы. Однако старая система пала, с модерном политическое начало отделятся от теологии. Как мы уже говорили в предыдущем подкасте, правители стремились выйти из-под власти духовенства и церкви, поэтому им пришлось искать другие пути легитимации своей власти. Т.к. в старой системе кто-то должен стоять над правителем, передавая ему от символического Неба право на власть, правители были вынуждены занимать по факту вторую ступень. Новая модель, не нуждающаяся в опеке церкви, основывалась на идеях делегирования власти, договоре, это союз горожан и короля против нападок и произвола феодальной аристократии. Именно тогда начинает формироваться национал-имперская идея, во весь рост встает абсолютистская монархия. Классическим примером может служить, например прусская монархия. Но вернемся пока к позднему средневековью, которое уже сменялось эпохой т.н. Возрождения.

Под влиянием гуманистических идей в политической философии расцвели всевозможные утопические модели. Это идеалистическая линия, которая предлагала схему общества всеобщего равенства, уравниловки, в духе религиозных братств межличностных отношений и единой духовной общности. Вторая же линия в лице, например, Макиавелли, исповедовала  реализм в политике, весьма свободное и необязывающее отношение к морали и чисто практические решения. Этот тренд тоже проистекает из сакральной традиции, но относящейся скорее к оккультизму, алхимии и всевозможным путям индивидуально-магического толка. Отсюда и мода на манипуляции с ядами, кстати. Конечно, со временем это все редуцировалось до того,  что мы сегодня знаем под названием макиавеллизм.

Макиавелли, которому вовсе не была так уж чужда метафизика, уподоблял общество живому телу, т.е. всё-таки исходил из какого-то принципа изначального единства. Ничего не напоминает? На самом деле, именно через это лучше всего прослеживается переход от традиционного представления о политике к новому. Представления о политике как о микрокосме, где есть гармония и чёткая структура, вдруг сменился на его  аналогию с хаосом и беззаконием, где каждый правитель стремится «урвать» кусок. Нас не должно вводить в заблуждение его обратно пропорциональный по отношению к схоластам подход. Настаивание Макиавелли на отсутствие в политике упорядоченности и изначальный внерациональный характер его действующих лиц, на самом деле, до основания может быть истолковано только сведущими, в том числе, в вещах сверхъестественных. Макиавелли говоря о политике, исследует мир становления, для него не интересны вечные застывшие принципы и идеи Платона. В его оптике центральное место занимает воля, а не некое монументальное знание того, что есть и пребывает в бездвижном состоянии вечно. Политика есть поле возможностей, которое необходимо изучить и подчинить своей воле. Это не политика традиции, где есть некая определенность. Это в определенном смысле борьба с Фортуной, и успех тут сомнителен.

В общем и целом, заметим, что именно в этот период наметилась масштабная реконструкция античного наследия, и в особенности, неоплатонического корпуса.  Он стал основой для определенной плеяды мыслителей. Но что до модерна, то он во многом выработан из протестантской этики в сочетании с римским правом. Юрократия (власть судей и адвокатов) в зачаточном виде, которая позже встанет во весь рост, на тот момент представляла собой одну из известных сил в городской среде. В Новое время его теоретики берут за основу труды либо греческих авторов, максимально далёких от традиции и Платона, либо римских мыслителей, о которых мы уже говорили.

Всё вышеперечисленное дало очень мощный интеллектуальный толчок для появления секулярной модели, которая в это время ползучими темпами начала распространяться. Вместе с переходом от геоцентризма к гелиоцентризму, в политической сфере так же сменился центр с Бога и истиной божественной реальности на человека с его чувственно-опытным миром и этикой – двумя основами. Теперь человек стал осью, альфой и возможно, омегой. Если раньше было «все есть бог», в том смысле, что окружающим мир так или иначе содержал в себе божественный аспект, то теперь «все есть человек». Но нужно внести ясность, уточнив, что изначально этот идеал носил в себе очень серьезный проект нового космического человека, реализации божественного в человеке, «человекобожие». Однако позже станет понятно, что этот проектный мега-человек вовсе не небесный Адам оккультистов, не микрокосм (как считали древние мудрецы), а примитивный механический Голем из грубой глины. Но пути назад уже не было, и мы знаем, что всё происходящее без сомнений имеет провиденциальный смысл и заложено в сценарий. И дальше, на самом деле, человечество вошло в очень острую стадию, когда события стали сменятся с такой скоростью, что многие просто не поняли, что происходит.

В какой-то момент, а именно в век Просвещения и революций, скатывающиеся с эшафотов головы титулованных особ отворили совершенно новую реальность. Упразднив власть иерархии и сакрального авторитета, люди просто предстали один на один перед холодным космосом. Больше ничего не служило прокладкой, мембраной, смягчающей его удары, старая система, которая хоть и принуждала и создавала ощущение несвободы, всё же давала ощущение причастности к мировой судьбе, провиденциальному фактору, некому осмысленному бытию. Новая же ситуация, хоть и придала ощущение освобождения от механицизма космоса и вездесущей дхармы,  раскрепостив человека, однако же, с другой стороны, постепенно отрезвляясь от бунтовского дурмана, уже позже появится ощущение заброшенности, отсутствие всякого смысла и сопричастности реальному живому бытию. После казни коронованной особы, человек почувствовал свободу, вместе с тем и уже ничем не заслоняемое дуновение холодной бездны. Этот расколдованный мир предстал перед ним как нечто опустошенное и лишенное тайного смысла, и вместе с тем как площадка для новых амбициозных проектов. Этим проектом стало тотальное общество, вера в человека, в человеческий проект, новый атлантизм. Пока это не стало явным, но потом мы увидим, как сакральный фон, оккультная изнанка никуда не делась, а наоборот, проявилась еще сильнее. Уже потом мы обнаруживаем, что социум пожрал экзистенцию и изъял всякий провиденциализм из жизни, представ бездушной машиной. Движение к крайнему и законченному либерализму это и есть движение к хаосу-космосу, к постмодернизму, где человек как микрокосм будет раздавлен и разорван на атомы. Именно модерн привел политическую проектность к режиму проектного безвременья, хотя, изначально декларировался действительно титанический по масштабам проект.

Новая социальная формация предполагала проект некой общности, общего дела. Создается конкретный коллективный субъект истории, вырванный из вечности Традиции, которая всегда предполагала настоящей и реальной лишь идею, иерархию в мире идей, убогим отражением которого является земное общество. Теперь же они понимают, что их судьба в их собственных руках и высшая протекция вместе с королем ликвидирована. Они сами становятся смыслом для себя и по большому счету, смысл этот создают сами. Они начинают выражать некую самостоятельную миссию, судьбоносную идею своей общности. Философия общего дела это идеологии, это политические идеи и философии, идеологическое общество. Например, ранний СССР или НСДАП. Проблема только в том, что в этом мире ничего не может быть по-настоящему проектно-эмансипировано, если только оно не причастно к некому более совершенному проекту, чему-то помимо универсальной Традиции, к бытию радикально иной природы. Однако всё сложилось иначе, и очень скоро на Западе главным трендом стал прогрессизм, наивный и банальный гуманизм, культ науки, ориентированной на эмпирический подход самого примитивного уровня. Почему так случилось, почему Европа попала под влияние, на самом деле, чуждого ей идеологического проекта – другой вопрос. Первой силой, которая разрушила старый порядок и ворвалась во властные коридоры, была буржуазия, класс, который является органическим врагом и антиподом воинского сословия.

Бэкон, Гоббс и Локк – троица новой, буржуазной секулярной модели. Стоит сказать, что они, конечно же, в большей степени материалисты и секуляристы, чем их предшественники и учителя. Ни Макиавелли, ни какой-нибудь Эразм Роттердамский в своем деизме никогда так далеко не уходили, чтобы почти вплотную подойти к атеизму. Новый эмпирико-материалистический подход джаггернаутом прошелся по западной философии, науке и политической мысли, до самых оснований изменив оную. Эмпиризм Локка приводит его к тому, что собственно добром является то, что непосредственно приятно, а злом – что приносит боль. Его гедонистический подход вполне понятен сегодняшнему обывателю. Ориентация на всеобщее уравнивание в пику иерархичности основывается на принципе поистине зоологической идентичности всех людей. Так же, им отдается приоритет тем, кто работает и живет ради процветания общества, тогда как, остальные могут просто существовать на задворках. Гоббс более радикален, и считает, что для общества люди должны были отказаться от части своих прав во имя избавления от хаоса и анархии, иначе, они просто поубивали бы друг друга. Это договорной (или контрактный) тип государства. При такой системе единственным сувереном выступает государство, которое как Левиафан правит людьми и если надо, то использует силу. Это и есть то Общество, которое спасая человека от среды, доминирует над ним и высасывает соки для своего проекта. Томас Гоббс рассматривал вхождение в общество как вынужденный компромисс, который дает как плюсы в виде безопасности, так  и минусы, предлагая человеку роль винтика в этом общем механизме. Бэкон, юрист, представитель «новой знати», человек, которого можно назвать первым активистом «научпопа». Чтобы понять вектор его мысли, достаточно сказать, что одним из самых его известных произведений является книга «Новая Атлантида». Бэкон буквально боготворит науку и научный подход, считая, что в нём то и скрыт потенциал к взрывному росту человеческого сообщества. Он сторонник монархии, которая обращена к чаяниям народа и служит общему делу общества. Это чем-то походит на макиавеллизм, но только в своеобразной лайт-версии и с претензией на морализм. Примечательно, что все трое были представителями англосаксонской цивилизации, что отмечал Генон и говорил, что традиция во многом начала рушится именно оттуда.

Наряду с вышеуказанными мыслителями, прочный фундамент современным антропоцентричным представлениям о природе общества и государстве придал пантеист Спиноза, который, в пику средневековому схоластическому представлению о порядке и законе как данном посредством Откровения, предложил свою концепцию, где разум человека есть единственный достоверный источник. Из фундаментальных положений его пантеистической позиции, человек есть часть природы, которая тождественна Богу. Соответственно, его разум, который тождественен душе и есть вершина совершенства, может со временем вносить коррективы в правовые положения вследствие развития общества и человека внутри него.

  1. Время Модерна

Примерно в этот же период истории кровавые революционные события во Франции породили один из важнейших политических маркеров: правое и левое, разделение на которые возникли исходя из позиции по отношению к монархии. Левое движение, как радикально антииерархическое,  эгалитарное, прогрессивное. Правое, как консервативное, провозглашающее неравенство и т.д. Разделение на эти два противоположных и не пересекающихся лагеря позволило серьезно исказить политику в её подлинном смысле и создать массу готовых шаблонных политических движений, тем самым уничтожив естественное единство подлинной стратегии Духа Божьего (РухуЛлах) и радикального восстания против статуса-кво. Окончательно завершится это разделение своеобразной установкой от Маркса, который скажет, что нужно сбросить «религиозную одежду с социальной борьбы», имея в виду то ли гуситов, то ли Мюнцера. В любом случае, древность знает режимы «правые», которые представлены были императором, фараоном, шахом и т.д. Но так же знает и политические режимы, которые содержали в своей доктринальной части фундаментальные элементы левой политэкономии, например, маздакиты с манихеями и другими гностическими сектами. Весьма негативным итогом интеллектуальных спекуляций этой эпохи стало, т.н. похищение у теологического дискурса революционного пафоса. Революция надолго утвердилось и пребывает в головах даже современных обывателей как синоним либерального тренда на комфорт, освобождение от обязательств,  ни чем не ограниченного потребления, удовлетворения пороков и т.д. Мыслители Нового времени сделали суверенным от сакрального измерения не только общество как группу людей, но и сам индивид. Идея того, что человек – мера всех вещей, приобрела очень вульгарный окрас, когда вместо полноты духовной реализации, восхождению по лестнице вверх, подразумеваться стал путь, как сказали бы эзотерики — коаголы, горизонтальный путь. Тут уже, конечно, не до разговоров о восстании Духа против материи и т.д.

В модерне появляется государство, которое не есть власть, а есть контроль. Контроль это противоположность власти, препятствование власти онтологически быть. Узурпированная власть, которой теперь обладает государство, не является более могуществом. Она не вызывает восторга, не питает идеями и не создает идеологий. Она лишена наполнения, без проекта, без цели. Она не завоевала сердце человека, не заняло его идеей. Она просто пытается его медленно убить. Государство (бюрократическое) создает собственную реальность и, как подчеркивал Гейдар Джемаль, пресекает связь верха и низа, разрушительно действует на принцип иерархичности. Такое государство и его чиновники просто смеются над церемониалом и сакральными символами. Принцип разделения властей, который утвердился как тренд в тот период истории, разрывал связь с Великим существом, т.к. нет больше правителя, фараона, который символизировал его, символизировал бытие. Во главе общества становится процесс. Этот процесс представляет собой прогресс или же видимость политической борьбы в виде бесконечных рокировок и дележа портфелей. Уже к 17 веку появляется стойкое ощущение, что как бы не пытались состыковать государство и мораль, но, однако государство имеет какую-то свою темную природу, свою мораль. Собственно, «Левиафан» навеян именно такой интуицией.

И уже в эпоху Просвещения появляется довольно серьезная критика цивилизации и города, которая выразилась в идеализации образа благородного дикаря по Руссо. Ему претит цивилизация с её порядками и эксплуатацией слабых сильными. Кстати, возможно, и сам Руссо понимал, что общество в себе содержит зло, оно ему присуще. Возможно, этой догадкой и вызвана интуиция антиобщественного. Общество, отчуждая время у человечества, превращает его в свою материальную базу, в деньги, в культуру. Конечно, он не говорил что общество – это инструмент бытия по нейтрализации агента Духа – сознания, это было бы слишком сложно даже для энциклопедиста и человека науки. Его интуиция, как и позднее интуиция Маркса проста как материализм, который они исповедовали: человек человека эксплуатирует, присваивает прибавочную стоимость, отчуждается время человека (уже более глубокий тезис) и т.д.

Нужно понять, что ошибкой всех мыслителей эпохи Просвещения и более позднего времени было то, что они видели мотив создания общества в необходимости вести какую-то общую деятельность. Тогда как общество, на самом деле, первично! Человек (за редким исключением) выживает лишь в обществе, формируется как человек лишь в обществе себе подобных. И тут не важно, оседлое ли оно или кочевое. Оно подобно ярму накидывается на каждого, кто грезит идеями прогресса, к которому надо стремиться всеми силами или, наоборот, регресса в виде цикличности, который следует всеми силами тормозить. Оно штампует каждого и навязывает матрицу любому. Кстати, обратившись к Фрейду, мы увидим, что его тезис о блаженстве лежит в основе идеи о прогрессе, т.е. улучшении жизни и комфорта. Это опять же нам подтверждает что, несмотря на то, что это совершенно модерновый концепт глубинные истоки его восходят к архетипам, которые все равно рано или поздно всплывают на поверхность. Впрочем, эту тему мы уже затрагивали.

Подводя итог данного раздела, скажем, что эта эпоха в интеллектуальном плане отметилась тем, что все чаще мыслители, уподобляясь древним афинским философам, говорили о демократии – власти народа, власти масс. Глас народа – глас Божий – языческий принцип, выраженный в новых терминах «народного суверенитета». Это коллективный фараон, который имеет по отношению к меньшинству (а иногда и большинству) не совсем демократические виды. Это нечто отличное от монархии, где фигура монарха сакральная и он несет личную ответственность за подданных. А тут уже имеет место отсылка к какому-то якобы особому статусу безликой людской массы, мистическим выступает уже социум и его народный произвол, который, на самом деле, более разгулен и жесток чем произвол тирана, потому что против тирана можно восстать, а от общества и его догм можно только сбежать.

Отметим ещё один интересный момент. В древности и средневековье при некоторых демократических режимах существовала такая интересная процедура, как жеребьевка. Это когда на пост назначаются не через выборы благодаря голосам избирателей, а просто ставят тех претендентов, которым по воле случая выпала такая удача. Т.е. мы можем сказать, что подлинная демократия изначально в себе содержала такие, казалось бы, нелогичные процедуры, как сакральный жребий, ритуал. Действие, подобное сеансу у оракула, пифии, которые пророчествовали в измененном состоянии сознания. А ведь это на самом деле испрашивание решения у рока. О чем это говорит? А о том, что собственно для жречества идея равенства не является чем-то категорически неприемлемым. Ведь внутри жречества, жреческой касты царит абсолютное равенство, и мы знаем это по той утопической модели Платона, где вверху стоят жрецы, но вместе с тем структура всего общества лишь условно иерархична. Современная форма демократии не приемлет жребия, однако, людская масса, которая формально мнит себя источником легитимности, абсолютно точно так же боготворит сделанный ею выбор. Правда, немного погодя она вдруг обнаруживает, что её делегируемая власть эмансипировалась в самостоятельный класс управленцев и профессиональных политиканов, и реализует свой диктат. А при восстании и отрицании полностью магистральной политической линии, народ моментально теряет свой сакральный статус, превращаясь в проходимцев и бунтарей, против которых дозволено применять насилие.

Поэтому, чтобы немного разбавить либерально-демократическую бочку мёда ложкой дёгтя, упомянем, что теоретики разделения властей и народного представительства очень постарались в создании системы сдержек и противовесов, чтобы не допустить по-настоящему народного правления и диктата фракции большинства. США со своим двухпалатным парламентом, кстати, яркий тому пример.

Наверное, во всей этой суматохе мы могли не заметить, куда же подевались акторы из первых 2 каст. И тут можно проследить один интересный и весьма неоднозначный процесс. На самом деле, отделившись от государства, духовенство делает гениальный ход, ведь, как мы уже сказали, государство как автономная и эмансипированная от человеческого фактора сущность несет в себе негативный аспект. От этого-то и «очищает» себя клерикалитет, он провозглашает себя как бы заоблачной альтернативой, чистой и незапятнанной духовной инстанцией, обращенной к душе и вневременным высоким идеалам. Сегодня на Западе духовенство и впрямь символизирует лишь абстрактное духовное благо. Практически то же самое и с аристократией. Сегодня, аристократия и правящие дома как цари Мидасы ценятся не как сакральные фигура, а как хозяева блага, как люди, которые рука об руку с достатком и золотым светом богатства. Их идеологическая платформа, на первый взгляд возможно, не так притягательна и органична современному человечеству, однако, во-первых, историю делает не большинство, а самые пассионарные. Во-вторых же, традиционализм и Традиция связаны с наиболее глубинными и фундаментальными пластами человеческого подсознания и общественного коллективного бессознательного. Эти импульсы иногда дают о себе знать в самые судьбоносные и критические моменты истории. В переломные моменты, в политическом поле возникают образы и личности, которые будучи атрибутированы древними символами как бы вырываются из трясины банальной повседневности. Одним из таких был Наполеон Бонапарт, например. Не смотря на то, что в модерне касты были подавлены, а буйство левых радикалов Робеспьера и Дантона купировало реставрацию всякой иерархической системы, и уж тем более монархии. Наполеон был последним кшатрием, который сумел прорваться к власти традиционным образом. Мережковский даже отождествлял метафизически его с Солнцем – традиционно царским символом. Позднее уже, избирательная система и разделение властей раз и навсегда должны будут пресечь прорыв пассионарных личностей к власти. Еще одним результатом такого «сокрытия» подлинных элит явилось возникновение тайной дипломатии, которую, как мы знаем, Ленин в свое время разоблачил.

В международных отношениях вехой стало завершение тридцатилетней войны и заключение вестфальского договора. В свои права вступил новый порядок, порядок национальных государств, идеологий, национализма, секуляризма или полу-секуляризма. Хотя, концепт «нация» на самом деле возник в 18-19 веке и представлял по сути собой скорее общность интеллектуального и культурного плана, ибо кровное родство всегда было на втором плане. Религия уже не так сильно определяла внешнюю политику, по крайней мере, не так, как династические, экономически, геополитические и др. Т.е. политика теперь стала строиться, в том числе и на основе феномена «социального», сугубо светского интереса. Заметную роль в формулировании новых принципов международных отношений сыграл очередной «певец рационализма» Гуго Гроций. Он не так известен, как предыдущие мыслители, однако, именно ему принадлежит на Западе идея о том, что международным отношениям (в том числе в режиме военного противостояния) нужны общепризнанные правовые регуляторы, которые бы позволяли противоположным сторонам действовать на основе справедливости и общепризнанных норм морали и права. Кроме того, мы можем наблюдать почти полный демонтаж воинского сословия и переход к профессиональной армии, призывникам из самых низших слоев населения, что не могло не сказаться негативно на самом образе воинской службы, её неписаных правилах, кодексе и формирующейся новой воинской традиции.

  1. Новейшее время и современность

Новейшее время вносит уже окончательные корректировки в архитектуру западной мысли. Если раньше политика была делом теологов или философов, то теперь она стала делом социологов и экономистов. Появилась политическая экономика, геополитика и другие околополитические дисциплины, ставящие в основание всяких политических процессов  экономические или географические факторы, которые вдруг обрели собственное независимое бытие и якобы стали определять общий политический тренд. Не только религия была отделена от государства, но и мораль теперь воспринимается как совершенно автономная область. Теперь, если атрибутами государства становится принуждение и насилие, то рычагами религии – призыв и убеждение. По большому счету, модерн – это поэтапный переход от власти в её сакральной форме к принципу открытого механизма. Механизма, в котором центральное место занимает уже корпорация бюрократии и масса пустозвонов-политиков вокруг неё. Такая нелестная характеристика бесспорно обусловлена тем качеством человеческого материала, из которого будущие управленцы выходили. Как правило, это были люмпены, деклассированный элемент или же выродившиеся представители высшего общества.

Нельзя не упомянуть, конечно же, вклада представителей немецкой классической философии в политическую теорию. Первым и одним из ярчайших его представителей является И. Кант. В центре его исследований проблемы правопонимания, свобода индивида и роль государства в правовых отношениях между гражданами. Мы помним о категорическом императиве, который выдвинул Кант в качестве моральной основы во взаимоотношениях между людьми. Так вот, он отводит государству функцию принуждения к исполнению это общеобязательного принципа. Кант безусловно певец правового государства, где государство это такой судья, охранитель закона и его исполнения. Его вовсе не беспокоит материальное благосостояние граждан, ибо оно (государство) — скорее охранитель безупречного исполнения самой функции закона, но не более, ибо граждане сами изъявили желание этим законам подчиняться. Нравственный закон, как мы знаем, особо выделяемая Кантом категория, которая, как он считает, есть единственная принадлежащая лишь самому человеку как вещи-в-себе инстанция.  С точки зрения кантианской этики, человек является целью, а не средством. Утвердив человека и «человеческое» в центре, подобные мыслители, возможно, сами не понимая этого, заложили основы для социоцентризма, как неизбежной обратной стороны антропоцентризма. То, что сумма человеческой массы породит нечто весьма не человеческое, а возможно даже античеловеческое и инфернальное в своей скрытой сути, совсем не приходило ему в голову.

Кант категорический противник революций, даже против тирана. Он видит единственным выходом постепенный путь эволюции, осуществляемый, конечно же, чаще сверху. Его можно назвать идеологом буржуазного реформизма. «К вечному миру» — трактат Канта, который отлично характеризует этого мыслителя, открывая перед нами проект глобального общества представляющего собой федерацию государств республиканского типа.

Неизменно следующий за Кантом Георг Гегель, тоже занимает особое место в западной политической философии. Сначала немного скажем, собственно, о его методе и понимании исторического процесса. Если в представлении древних, политика представляла собой манифестацию Абсолюта внутри себя в виде взаимоотношений в кастовой системе, то через некоторое время подобный взгляд вновь ожил в виде системы Гегеля с его Духом истории. Гегель конечно боролся с метафизическим подходом, который подразумевает не изменения, но законченные предметы. Поэтому, как мы знаем, он ввел в научный оборот диалектический метод. Т.е. он представляет этот мир и все процессы и изменения в нём как некое движение, которое внутри себя имеет цель. Для него, власть – это кровь бытия и Духа, который пронизывает всё. Этот безличный и объективный Дух представляет собой некую сверхиндивидуальную полноту (целостность), которая действует через людей, их связи, действия и т.д. Он действует через идеи равенства, морали, права и т.д. Он прямо называет государство «духовным организмом». Народ без государства не имеет никакой истории! – категорично заключает гений немецкого идеализма. И так как государство есть собственно самоцель, сумма и единство всех субъектов, то и его действия по отношению к индивиду есть выражение наивысшей правоты и благоразумия. Государство является подлинным субъектом, единичное выражение некой всеобщности. Оно действует абсолютно свободно и является актором в мировой судьбе. Как мыслитель, тяготеющий к платонизму, Гегель хотел возродить этическое обоснование государства. Он сказал, что государство является высшим воплощением свободы, что это идея добра, это осуществленная на земле Истина. Собственно, вся история представляет собой движение от архаики и несвободы к свободе. Т.е. это движение от восточных деспотий в сторону запада, где трендом выступает более индивидуалистическая модель. В конечной и самой идеальной форме, личная единичность переходит в интерес всеобщего, т.е., грубо говоря, в лице государства множество индивидуальных субъектов реализуют проект супер-субъекта. Идеалом для самого Гегеля служила Прусская монархия. Само государство для него есть «шествие бога в мире». Как и любая другая метафизическая схема, гегелевская «эпопея духа» имеет свой финал. Именно через политику и историю Объективный, как бы слепой Дух, станет Абсолютным духом. Нам не стоит обманываться высокопарными отсылками Гегеля к идеям свободы и индивидуальности, т.к., по всей видимости, его отличие восточного деспотизма от западной системы лишь в том, что в западном варианте правителю подчиняются осознанно. Вместе с тем, Гегель довольно по-новаторски раскрывает перед читателем такие фундаментальные метафоры, например, как раб-Господин, которые находятся на совершенно противоположных полюсах, ввиду фундаментально разного отношения к факту собственной смерти. Это позволяет строить на философском поприще новые конструкции, отталкиваясь от реальных философских предпосылок.

Отметим, что именно гегельянство во многом стало базисом почти ко всем основным идеологиям 20 века. Идеализм дал почву и для левых и для радикально-правых сил, которые сыграли ведущую роль в истории 20 века. Например, Маркс истолковал Гегеля исключительно в материалистическом ключе, отсекая всю эту надстройку с Духом. Ему интересна диалектика, становление матери и её видоизменение в результате развития. Безусловно, идеологам коммунизма не чужд и определенный идеализм, ведь не ради лишь одного лишь материального достатка все затевалось. Как в определённой степени наследники древней эзотерической утопистской традиции, они желали переформатировать мир в самом его основании, перебороть его негативные законы.

На правом фланге примером воплощения гегельянской модели, конечно же является прусская монархия, Второй Райх, а потом и национал-социалистический Третий Райх. Собственно, именно правые гегельянцы по сути гегельянцами и являются, т.к. сам Гегель был сторонником монархии, выступал за неравенство и частную собственность. Многие укоряли его за германоцентристскую позицию и даже национализм, считая мыслителя просто обслугой прусской монархии.

Но раз уж мы заговорили о Марксе с Энгельсом, то следует немного развернуто обрисовать те идеи, которыми они отличились в истории политфилософии. Гейдар Джемаль считал марксизм синкретическим плагиатом, который вобрал в себя гегелевский платонизм и протестантские идеи, с чем согласились бы многие. Карл Маркс просто исключил какое-либо упоминание о духе, который был до материи. Материя есть всё и всё проистекает из неё. Если и говорить о каком-то духе, то лишь о том, который есть следствие развития материи, её субпродукт. Только в результате долгого развития появляется возможность её прорыва на новый уровень, который позволяет уже задним числом преобразовывать саму материю. Он, наверное, был последним представителем той большой философской традиции, где существует абсолютный диктат объекта над субъектом, мыслящей единицей, где «бытие определяет сознание».

Маркс, как дитя протестантской культуры очень густо заправляет свою схему чисто протестантской (конкретно — кальвинистской) идеей трудового энтузиазма, полной отдаче на общее дело. Их с Энгельсом концепция, которая обосновала положение о решающей роли масс в историческом процессе, представляла собой логический итог идеи о государстве как результате общественного договора, общественного дела. Собственно, по Марксу, это принесение в жертву свободы ради освобождения от сил природы, которое должно быть возвращено, т.к. конечной целью является реализация в полной мере человеком своего творческого потенциала. Маркс вслед за Гегелем обращает внимание на феномен «отчуждения», облекая его в привычные для себя экономические категории и представляет как «отчуждённый труд», которое есть деятельность человека, в результате которой она перестаёт быть осуществляемой полностью для него самого. Эта деятельность скорее вынуждена и её результат с развитием средств производства всё в большей степени лишает его центрального статуса, делая из него обслугу капитала. Для нас эта интеллектуальная интуиция сверхважна, т.к. отсылает нас, на самом деле, к уровню глубоко экзистенциальному и духовно-религиозному.

Маркс гениален в последовательной критике капитализма и деструктивной роли буржуазного класса. Он наглядно демонстрирует в разрезе истории причины и предпосылки, которые привели к закабалению рабочих и крестьян, раскладывает минусы капитализма и пророчит ему неизбежный крах. Его интеллектуальный труд и труды его последователей должны быть нами изучены, как очень хитро провёрнутая интеллектуальная спецоперация идеологического врага, эксплуатирующего некоторые моменты истины и манипулирующего на этом основании положениями протестного дискурса. Политика для Маркса — это политическая экономика, и это ловушка Маркса, из которой радикально-левые до сих пор не могут выйти и не выйдут. Из неё вырастут такие псевдонауки как политэкономика, геополитика и т.д. Вместе с тем, Маркс, на самом деле, просто экспроприировал в пользу либеральной парадигмы многие чисто религиозные символы (мы уже говорили вначале про маздакитов и сторонников Мюнцера). Мы можем образно назвать Маркса, как и многих сторонников прогресса, развития и общественного договора, последователями линии Прометея, той антропоцентрической традиции, которая верит в неиссякаемый потенциал внутри человека, граничащей с космизмом.

В отличие от марксизма, ленинизм представлял собой переход от теории к практике. И даже больше, ибо в качестве субъекта выступала уже не партия классического типа, а партия революционеров, которая осуществляет свою диктатуру, беря власть в свои руки. Так же, был пересмотрена возможность построения социализма в отдельно взятой стране. Ленин допустил эту возможность, с последующим подъемом революции по всему миру. Только так будет революция эффективной. Позже это всё было сведено на нет Иосифом Сталиным, который, хоть и писал многотомные сочинения по марксизму, однако видел будущее мира в более компромиссном варианте сосуществования двух систем. В общем-то, такая беспринципная и предательская по отношению к общему коммунистическому делу позиция предопределила медленный крах проекта СССР.

Но, сдвинемся по идеологической шкале немного правее и вернёмся ненадолго в 19 век. Острейшей критикой на политико-этическую позицию современников обрушился один из ярких европейский мыслителей Ф.Ницше. Горячий сторонник аристократии и макиавеллизма, Ницше, трудно назвать этатистом. Да, он за иерархию и допускает определенное неравенство, однако, ему претит бюрократия, т.к. она купирует и служит препятствием реализации того идеала воли к власти, к которому стремится человек, её частной манифестации в лице харизматической личности. Ницше неизмеримо больше приблизился к феномену власти, чем его предшественники и современники. Власть для Ницше это активный аспект бытия, стержень, вокруг которого феномены крутится каруселью. Это почти идентично взглядам людей древности. Для него, безусловно, государство – это мощнейшая сила, которая конструирует через культуру и человека и всё социальное пространство вокруг него. У Ницше весьма специфический гуманизм, т.к. человечество – лишь средство, но не цель. Цель человека – через власть утвердить волю, которую он воспроизводит. По большому счету, то же самое можно сказать и о государстве, политике, законе. Он противник какой-либо всеобщей морали и считает её изобретением масс и слабых людей для контроля над сильными, продуктом ресентимента слабых. Любитель весьма категоричных и брутальных высказываний и взглядов, Ницше стремится освободить сильных и волевых людей от ложных рабских идеалов, и уверяет читателя, что нравственные истины господ генерируются самими этими господами исходя из актуального положения дел и руководствуясь волей к власти и самореализации. Это позиция самодостаточности, самоутверждения.

Не смотря на его критику идеи социализма, как идеологии черни и низов, левый радикализм очень много чего заимствовал из наследия Ницше. Весьма кстати тут можно вспомнить Троцкого или, что ещё лучше, «новых левых». Но в ещё большей степени это относится к Третьему Райху, в котором, по задумке её идеологов, общество буквально состоит из вот таких сверхлюдей, Уберменш (Übermensch). Именно нигилизм, разрыв с прежней моралью и переоценка ценностей позволили этим двум идеологическим проектам так громогласно объявить о себе в 20 веке.

Собственно, выражаясь нашими терминами, сверхчеловек – это тот, кто, будучи отражением, реализовал в себе потенциал стать оригиналом, проекцией Иблиса, тенью Князя мира. В свете нашего пристального наблюдения за символическими фигурами культурных героев, заметим, что Ницше симпатизирует Прометею. Его воля к власти это сродни титаническому брутальному антиолимпийскому посылу. Наверное, ему была бы по душе современность, где Олимп низвергнут. Однако, к его разочарованию, вместо сверхчеловека или свободной белокурой бестии современный запад в качестве массы и её предводителей над собой имеет слабовольных и потребительски ориентированных эгоистичных червей.

Можно заметить, что в равной степени и при левом марксистском и в правом ницшеанском подходе, идея трансформации общества всегда обращена к новому человеку, к трансфомированному сверхчеловеческому существу, почти титану. Для этого им предстоит перешагнуть через человеческое, оставить своё ветхое бытие в прошлом. В этом плане, они, можно сказать, становятся союзниками неких сил «снизу», союзниками земли против неба, титанов против Олимпа. Общество, как тень Великого Существа (его проекция) неизменно стремится к своему оригиналу, это низший аспект Бытия, реализовывая в себе внутренний потенциал величия стремится схлопнуться с верхним полюсом. Мы можем условно назвать этот тренд космизмом, или западным платонизмом. И это то, что нас ждёт в ближайшее время, а может и уже наступило. Однако, для человека это тоже ловушка. Т.е. социум, система, которая зародилась благодаря «помощи» Прометея полностью съест человека и потушит его искру, чтобы он просто стал как титаны, как Прометей, как атланты. Ведь на самом деле, миссией Прометея было сделать так, чтобы бытие освоило и инкорпорировало в себя человека с его внутренней искрой Духа. В какой-то мере этой установке соответствует левацкий дискурс, который вроде бы за справедливость, но строго внутри системы, внутри и по правилам глобального общества. Это напоминает сценарий «Циклонопедии» Резы Негаристани, только тут хтоническим выступает не нефть, а просто человеческое общество. Хтоничность человеческого общества как союзник подземных титанических сил восторжествует и затмит Олимп. Прометей победит и это, собственно то, что символически в индийской традиции изображалось как разрушение яйца снизу. Это закономерность циклического характера бытия мира. Высшее жречество это знает. Для подлинного посвященного нет не то, что острого дуалистического восприятия, у него всё сливается в один процесс, вечный и незыблемый. По этому, вечное ожидание — это то, в чём он пребывает.

Современник эпохи диктатур и идеологий, Хайдеггер критикуем за то, что в какой-то момент решил стать не просто мыслителем, но играть политическую роль, повернувшись спиной к философии. Его попытка быть «академическим фюрером», а не просто очередным профессором, была продиктована желанием стать главным идеологом, «духовником» национал-социалистического движения.

Его интуиция потери подлинного бытия (которое подобно еле уловимому просвету в ткани реальности) толкает его к выработке философии, которая максимально резонировала бы в политическом поле. Европе, постепенно погружающейся в либерально-буржуазное мещанство, и по отношению к которой усиливающаяся мощь США и СССР грозила превратить её в периферию исторического процесса, нужен был какой-то метод, который в видении Хайдеггера основывался на единстве идеологии и онтологии. На тот момент это были правые радикалы, которые в своём идеализме стремились перековать весь мир под свои идеалы. НСДАП не был идеальным орудием для пробуждения людей, которых, как выражался сам Хайдеггер «заливают воды забвения бытия», однако, из имеющихся на тот момент идеологических конструкций это был самый приемлемый. Фюрер, считал он, – есть подлинная немецкая реальность и её закон. Для экзистенциалиста Хайдеггера, человек держащий речь (вождь), безусловно, творит не только свою судьбу, но и историю. Через него народ реализовывает себя, в нём себя видит. Он поддержал нацистов именно потому, что в данный исторический период они были той силой, через которую вздыбилась волна исторического действа, стимулировалось историческое движение.

Ценность Хайдеггера (а вслед за ним и Сартра) в том, что они увидели, что общество узурпировало у человека его центральное положение. Техногенность, механистичность, калькуляторность — это то, что по Хайдеггеру привело к забвению бытия. И это то, что рано иди поздно установит свой диктат. Отсюда, кстати, и любовь Хайдеггера к деревне сельскому образу жизни. Сам он начинал как антимодернист. В политическом поле он критикует крайнюю форму индивидуализма и глобализм, называя его идиотизмом. Обобщённо, можно сказать, что тут для него врагом выступает либерализм, который буквально пропитан духом «делячества». Вторым врагом, который выражен в предельной «машинерии», выступает коммунизм. Сам же Хайдеггер предлагает идею, именуемую течением консервативной революции, которая должна, по его задумке очистить от этих двух влияний подлинно германскую идеологию национал-социализма. СССР и США – это две вражеские по отношению к Европе (считай, Германии) идеи. Подобно Гегелю, Хайдеггер особо выделяет Германию, как локомотив Европы, а стало быть, и всего мира. Потому, что именно Германия экзистенциально себя проявляет, это именно она есть тот, кто по-настоящему действует, будучи самой собой. Только германский народ сохранил свой Дазайн (Dasein), остальные могут только последовать вслед за ним. Мы все знаем, чем закончился один из самых печальных экспериментом 20-ого века. Сам Хайдеггер позже перейдет к критике Райха, хоть и немного с иной платформы, нежели либералы или левые силы.

  1. Конец правой и левой идей.

Разгром нацистской Германии предрешил будущее не только немецкого народа, но и всей Европы. Она до сих пор представляет собой скорее память о былом величии, чем какой-либо реальный центр силы. Безусловно, 20-ый век кардинальным образом преобразовал политическую философию, упразднив одни тенденции и приведя к жизни другие. Правый консервативный (не говоря уже о националистическом) политический дискурс была полностью выведена из легального политического поля – денацификация сделала своё дело. Позже, после красного террора молодежных организаций в 60-80-ые, почти такая же участь постигла и левый дискурс. Ситуацию усугубляла и память о тоталитарном характере правления в СССР, системе лагерей и жестоких карательных мер по отношению к диссидентам. Радикализм любых политических сил сегодня сведён на нет. Левый проект ещё с позднего СССР превратился в идеологию сытого и занятого досугом рабочего.

Консерватизм, который мы полагали альтернативой либеральным силам в наше время уже конечно не подлинный консерватизм, это т.н. правая политика. Это даже скорее «тормоза» либерализма, попытка проводить леволиберальную политику не так резко, немного мягче и постепенно. Не будем забывать, что ещё недавно консерватизм носил нелестное прозвище «реакция». И так же в наши дни это сила, которая выступает за интересы крупной и мелкой буржуазии, и иногда представляет отчасти сельское население.

Во многом, вторая половина 20-ого века знаменуется пересмотром политических теорий, в результате чего многие из них получили приставку нео-. Например, неолиберализм или неомарксизм. Неолиберализм — это, упрощая, полевевший либерализм, в котором, хоть и не так сильно как в социализме, выражено стремление на ограничение частного в пользу общего. Налоги на богатых, пособия и т.д. Больший контроль со стороны государства, постулирование принципов справедливости между всеми слоями общества. Неомарксизм проводит большую работу по пересмотру базовых положений марксистской теории, вымывая из него, например, такие крайние положения, как отказ от частной собственности. Победа либерализма предопределила метаморфозы правой и левой идеологий, сделав их более либеральными, более приземлёнными и компромиссными. Этим, собственно, и заканчивается всякий идеализм и настоящая проектность. На самом деле, и фашизм и марксизм были не совсем от модерна, т.к. модерн несет с собой безпроекность, нигилизм. Либерализм, а далее и неолиберализм – вот что такое подлинный модерн, самая его подлинная модель, без лишнего идеалистического вмешательства.

Так же, много усилий было потрачено на исследование таких явлений как бюрократия (М.Вебер), элита (В.Паретто), влияние научно-технического прогресса на политику и т.д. Ю.Хабермас, видный немецкий философ и социолог, представляет новый тренд  за «онаучивание» политики, замещение политиков технократами, что способствует полному исключению влияния в механизмы принятия политических решений религии или идеологии. Это просто превратит все политические институты в технически-калькуляционные центры. Новая парадигма диктует и новые подходы к политической теории. Это предельно нейтральная, деидеологизированная, внепроектная среда, где ценности ни в коем случае не допускаются в поле осуществления политической власти. Количественное измерение и машинный подход в таком случае в приоритете. Крушение мега-проектов модерна привело к тому, что уже никакой скрепляющей для массы идеи нет и не должно быть.

В том то и дело, что обрушение традиционной матрицы привело к тому, что люди из составных элементов «единого тела» (общество) Великого существа стали просто отдельными единицами, прямо как атомы в представлении Демокрита, свободно блуждающие в пустоте. Однако, на самом деле, это иллюзия, т.к. нет никакого беспорядка, хаоса и пустоты. Это всё лишь формы порядка. Система есть всегда. И как мы уже заметили, антииерархичная форма человеческого сообщества никак жречеству не противопоставлена, ведь жречество – это, на самом деле, вершина пирамиды, которая с этой пирамидой никак не связана. Это всегда коллегиальный орган, который презентует свою якобы отдельность от дел мирских, однако, оно всегда в деле, даже тогда, когда общество представляет собой неиерархичную кашу из массы, потому, что оно всегда и в любом случае едино через общее бессознательное, сверхиндивидуальное измерение архетипов.

В международной повестке мир стал однополюсным, с одним гегемоном – США. Проект СССР ещё начиная с конформиста Сталина приказал долго жить ещё когда дело шло к конвергенции (сосуществование) экономических систем в формате международной политики. Американизм и глобализм вступили в своё право. Усиление тенденций на глобализацию, возникновение надгосударственных международных инстанций привело к возникновению феномена международной бюрократии, которая, в виду своей специфической роли сразу же вошла в клинч с национальными бюрократиями и национальными законами. Колониализм под градом всеобщего осуждения и при видимом отступлении просто усовершенствовался в другую форму — неоколониализм. Являясь просто закомуфлированным продолжением открытого колониализма, это явление стало для Западом инструментом для «снятия сливок» со своих некогда колоний. Естественно, это тут же стало объектом ярой критики со стороны левых сил, на чём они, собственно, паразитируют до сих пор.

Вскоре очень остро встал вопрос легитимности власти. Легитимность — что это? Как это определить? Ведь раньше в этом плане было свободнее, легитимность давали традиционные институты или харизматический волевой лидер. Одним из плодов Новейшего времени, когда легальной (и легитимной) властью является становиться та, которая признана международным правом и международным сообществом. Это очередной этап социализации политического поля. Последним примером когда с этим правом не считались, был Райх. Сегодня же, мировое сообщество может спокойно покушаться на народного избранника, вроде Реджепа Эрдоган или, наоборот, всячески поддерживать, прямо или косвенно, кровавого диктатора, на подобии ас-Сиси. Конъюнктура, однобокая трактовка положений международного права, двойные стандарты – вот, что отличает международную политику нашего времени от всех предыдущих эпох.

Закончим этот раздел вполне расхожим набором выводов, что модерн был временем т.н. метаповествований (идеологий и теорий, претендующих на исчерпывающую интерпретацию мира), которые пришли на смену религиозному сознанию и во многом были инверсией прежней парадигмы и стоял на таких же универсалистских и догматических методологических «сваях». Исследуя тему переходов из одной парадигмы в другую, Гейдар Джемаль прослеживал переход от традиционного общества к модерну, или, говоря иначе, от мифологического сознания с помощью метафизики к философии, через гендерную природу этих концептуальных фаз. Традиционалистская языческая парадигма представляла собой Универсальную безальтернативную мудрость, которая представляет собой женский полюс, пассивный и созерцательный. Бросающий ей вызов и восстающий модерн есть мужской дискурс долженствования против женского диктата наличествующего. Действительно, модерн нам принёс грандиозные социальные проекты, вроде, построения рая здесь и теперь на земле, а не на небе. Он ввел в сознание людей линейное время. Однако, все эти новые проекты, ради которых в никуда ушли миллионы человеческих жизней, ресурсов и усилий, были очередным жертвоприношением кровавому богу коммунизма, капитализма или фашизма, которые, по большому счету, есть антропоцентрический культ, культ человекобога. Но близилось совершенно новое время, время очередного сокрушения идолов, на этот раз идолов идеологии, разума и антропоцентризма. Надо понимать, что нигилизм ориентирован на мир становления, т.к. нигилизм (не радикальный) не только отменяет и отвергает старые ценности, но создает новые. Однако, уже в постмодерне он входит в свою радикальную фазу, когда ценности сами по себе, как категория ставятся под сомнение.

Гейдар Джемаль считал, что современная, не традиционалистская глобальная модель была приведена элитами вынужденно, т.к. старый порядок не мог больше обеспечивать устойчивое существование человечества, и возникла необходимость создания новой, с большей силой эксплуатирующей социально человека, чтобы на максимум изымать время и экзистенциональное наполнение человечества, жар его сердец. Это невозможно без полной аннигиляции всех прежних идеологий и сведение всего к единому унифицированному псевдо-духовному основанию. Второй проблемой, которая представляла постоянную головную боль для жречества, было сословие людей меча. Их теперь нет, они стали одним из инструментов реализации, просто стражами неких общечеловеческих ценностей, которые формулируются интеллектуалами.

  1. Мусульманский Ренессанс

К всеобщему удивлению и ужасу, примерно в этот же период в исламском мире возник довольно мощный и яркий подъем политического  самосознания. Для очень многих интеллектуалов это время было переломным, эдаким «исламским Ренессансом». Во многом, он завершал собой эпоху того интеллектуального паралича, который был вызван крахом последней инстанции, которая уже наверное формально собой политическую субъектность мусульман – Османской империи. По воле Всевышнего, появилась на тот момент очень хорошая возможность теологическому (конкретно исламскому) дискурсу проявить себя в виде очищенной и избавленной от веками копившихся псевдоисламских наслоений, религиозно-политической доктрины со своей собственной методологией.

Такие имена как Рашид Рида, Мухаммад Абдо, Джалалуддин Афгани, Сейид Кутб и Хасан аль-Банна, Али Шариати, Калим Сиддыки и т.д. внесли большой вклад в политическую мысль ислама. Так же, такие политические деятели как шейх Ахмад Ясин, духовный лидер ХАМАС, и лидер исламской революции в Иране Рухолла Хомейни. Они явили собой возрожденческий тренд, который неся в своём центре, в своей внутренней глубокой мотивации жажду вернуть потерянное былое величие и триумф, облекался в разные формы и наполнялся в методологическом смысле довольно разным наполнением.

Очень интересный момент есть, который, правда, имел место ранее,  уже в 18-19 веках, когда появилась тенденция отказа от таклида за учеными мазхабов. Но и тут мы должны выделить 2 линии опять же. Одна, которая более ранняя и ведет свою линию, обобщая, к ибн Теймийя и позднее к учёным Неджда, заключалась в том, что нужно отвергнуть таклид, слепое следование шейхам и вернуться к более ранним ученым, к первым 3 поколениям, которые уже выносили хукмы, т.е. саляфам, отсюда и самоназвание «салафиты». Вторая же, появившаяся в 20 веке, и не имеющая никакого отношения к первой, но сходящаяся с ней в том, что нельзя замыкаться в каком-то одном масхабе и открыть «врата иджтихада», но немного для другого, а именно, для толкования более соответствующего реалиям нашего времени, именно в ключе близком прогрессивным модернистским взглядам. В этом они опирались на философов эпохи исламского золотого века, рационалистов на подобии мутазилитов, которые во многих вопросах опирались на греческую мудрость, в частности Платона и Аристотеля.

В соответствии с вышесказанным, мы могли бы поделить этих мыслителей на 2 лагеря, т.к. при всей новизне всех этих мыслителей, всё-таки между их подходами пролегает некий очень серьезный водораздел. Выражен он как раз в подходе к процессу реновации исламской методологии, ибо одни, как например, Мухаммад Абдо или его учитель Джалалуддин Афгани, критикуя нынешнее положение дел в Умме, по большому счёту предлагают просто «модернизировать» ислам по западному образцу, беря в пример наработки европейской политической мысли, чтобы отвечать требованиям времени. А другие, к которым можно отнести Сейида Кутба или Али Шариати, предлагают вновь обратиться к концептуальной основе ислама, в виде Священного текста и Сунны, постараться раскрыть в нём новые формы социально-политической организации, которая станет контрапунктом к мировому политическому тренду.

Но и те и другие явили собой мощную реакцию, некое интеллектуальное контрнаступление на исламской земле после того, как в мусульманский мир начали приходить миссионеры от капитализма и советского агитпропа. От первых явно сквозило колониальным наследием, а вторые со временем стали восприниматься просто как скрытая и от того особо опасная форма неоколониализма со стороны красной империи. Вне зависимости от системы, капиталистической или социалистической, их деятельность в исламском мире провоцировал раскол и моральную деградацию. Ситуация усугублялась тем, национальные элиты, вне зависимости от ориентации на упомянутые две системы, представляли собой просто компрадорскую прослойку. Но при всем общем негативе мусульманских мыслителей к двум системам, всё же, одним из фундаментальных и основных лозунгов общеисламского интеллектуального тренда был антиколониализм, что сближало его с некоторыми левыми интеллектуалами, например, Сартром.

Два известнейших и самых ранних исламских модернистов Мухаммад Абдо и Джамалуддин Афгани, по некоторым источникам были не просто прозападно настроены, но даже входили в некую масонскую ложу. Исламские реформаторы, они декларировали принципиально антиколониальную, антианглийскую линию. В фикхе они проводили определенную ревизию, возможно не умышленно подгоняя его под требования современности. Их отличали очень напряженные отношения с официальным духовенством, в виду их не совсем ортодоксальных взглядов. К примеру, Мухаммадом Абдо были даже даны некоторые сомнительные фетвы, в которых дозволялись ранее запрещенные вещи. Им принадлежит идея, что Коран может быть истолкован в соответствии с каждым периодом истории и никак не противоречит принципам гармоничного общества. Т.е., грубо говоря, Коран в себе содержит каждую эпоху. Одним из печальных результатов его деятельности можно назвать нынешнее положение аль-Азхара, который сегодня «прославился» некоторыми одиозными личностями и решениями.

Лично у меня сложилось такое ощущение, что они понимали ислам лишь как нечто вторичное, как средство достижения определённой высшей человеческой цели, высшего блага, которому этот ислам и должен соответствовать. Безусловно, они не преклоняются перед западом, но они почитают за высшую цель некий общий проект цивилизационного развития, в котором запад несправедливо преуспел. Они симпатизируют парламентаризму, который предназначен ограничивать своеволие правителя. Эти мыслители, на мой взгляд, считали, что мы должны в определённом смысле догнать запад, а потом и предложить более лучший проект «Рая на земле». Безусловно, они правы в том, что хотели предложить некий метод, но исходные, которые они вводят, весьма спорны. Например, такое изречение одного из авторов: «именно наука как универсальное знание способна исправить религию и вывести человечество из болота обскурантизма и метаний на путь процветания и благосостояния» — собственно в этом весь пафос их позиции. Это антропоцентризм, это культ общественного интереса. Это просто просветители 18 века, но с уже более серьезным религиозным бэкграунтом. Они абсолютные общественники, потому как Благо и общественное благополучие для них вещи тождественные. Именно наличие такого ценностного фундамента привело к тому, что ихваны, запрещенные в РФ, воспринимаются скорее как социально ориентированная организация, нежели как серьезная политическая сила.

Их подход пугающе похож на подход деистов времен Просвещения. И тот факт, что их многие воспринимают именно как просветителей и реформаторов, к сожалению, Однако, это, безусловно, никак не позволяет нам высказываться негативно непосредственно о личности этих смелых и переживающих за Умму мусульман.

Помимо просветителей-модернистов, есть более приемлемые фигуры исламского интеллектуализма, например, доктор Абуль-Аля Маудуди. Маудуди считается сторонником строительства халифата, но мирными способами: используя преимущества западных методов борьбы за власть, демократическим путём прийти к власти. Он говорит о плюсах правильного образования, агитации и пропаганды в духе ислама. Он пропагандирует исламский строй государства, который будет постепенно форматировать общество через образование и пропаганду.

Сейид Кутб, при всем своем нонконформизме, как замечал Гейдар Джемаль, тоже очень близок западным интеллектуалам эпохи Просвещения. Он очень хорошо начинает, характеризуя современность как время тотально антиисламское и проводя довольно жестко линии разграничения между обществом истины и обществом искажения, декларируя одной из основных задач мусульманина эмансипацию от родовых, национальных и других форм вторичной идентичности. Запад, по его мнению, может быть интересен только лишь как источник технологий и некоторых научных открытий. Он принципиально не рассматривает признания правоты за любыми другими системами, что делает его однозначно поборником интеллектуальной чистоты. Однако его выводы, просто наполнены каким-то деизмом и космистскими воззрениями, щедро заправленными чем-то на подобии гуманизма 18 века. Его система, где активную роль играют адепты-единомышленники, в положительных моментах напоминает масонерию, но без явного конспиративного элемента. Эти ячейки или кружки должны работать над реализацией халифата, который станет площадкой притяжения и взращивания новой системы.

Ещё одним виднейшим теоретиком политического ислама является иранец Али Шариати. Шариати это очень революционная личность. Он, как и Кутб, представляет собой тот тип мыслителей, которые попадая в западное продвинутое общество, не преисполняется щенячьим восторгом и раболепием перед ним, а воспринимают его просто как инкарнацию Вавилона, который, безусловно, успешен  и развит, однако, имеет под собой очень глубокую порочную основу. Впрочем, это не значит, что от него нельзя ничего полезного получить. Наоборот, нужно по завету мудрых, учиться на чужих ошибках и заимствовать самое лучшее, что укладывается в рамки дозволенного. Тут нет места ориенталистскому подходу. Думаю, некоторые знают, как Шариати сам относился к тем его соотечественникам, которые млели от Запада с его культом потребления.  Наблюдая все это буржуазное безобразие в купе с чудовищным расточительством, Шариати приходит к выводу, что однозначно есть некая связь между исламской политикой и левой идеей, которая, тем не менее, исключает все те минусы, которые есть в левом дискурсе. Ислам для него абсолютно революционная доктрина, находящаяся вне дихотомии правое-левое. Его, на мой взгляд, гениальный ход по отделению «красного» шиизма от «черного», где красный соответствует динамичному, революционному подлинному исламу, а черный просто является искаженной копией. Исходя из этого, он критикует и главных виновников закостенения ислама – клерикалов.

Калим Сиддыки, один из тех мыслителей, у которых вызывало глубокое отвращение все эти секулярные наместники в мусульманских странах. Для него, как и для всех упомянутых тут исламских мыслителей нет никакого разделения ислама на сугубо религиозную сферу и политическую практику и теорию. Он, как и его коллеги фундаментально критикует Запад с его культом потребления, социальными кризисами и агрессивно-экспансионистской политикой по отношению к исламскому миру. Он говорит о новой подлинно исламской методологии, вторя предыдущим мыслителям. Его подход сродни подходу Сейида Кутба, но уже в трансграничных масштабах. В поле его критики презентация ислама проповедниками как нравоучительной обрядовой религии, вроде христианства, потому как это напрочь мешает воспринимать его как методологию, всеобъемлющую доктрину. Он считает, что выработка правильной исламской политической позиции заключается в срединной конфигурации между традиционным и модернистскими тенденциями, при этом не идя путем их слияния, но как бы выдергивая все самые позитивные стороны этих двух подходов. Эта миссия поручается, в силу более высокой эрудиции, мусульманам-мигрантам в странах Запада, где те имеют свободный доступ как к исламским знаниям, так и к интеллектуальным разработкам западной цивилизации. Т.е. Сиддыки возлагал ожидания на исламские диаспоральные структуры, которые логично были лишены сильной привязки к почве, приверженности закостенелым традициям и в виду своей исламской позиции не находятся под очарованием западных ценностей.

Под обстоятельную критику Сиддыки попадают национальные государства, которые двигаемы сугубо национально-территориальным интересом. Он рассматривает такую форму политики как антирелигиозную, антибожественную, потому как в основании такой позиции лежит боготворение и абсолютизация национальных интересов. Существование подобных форм государств на исламской земле рассматривается им как влияние западных навязанных ценностей и как метод непрямого контроля мусульманских народов. Сиддыки смотрит в будущее и говорит, что эпоха национальных суверенитетов закончится и нам нужно быть готовыми к новой формации, разработав свою систему постнационального мира в новой исторической фазе.

Лично мне показалась очень интересной у Сиддыки такая мысль в контексте исламской политической методологии: «материя есть дух в пространственно-временном континууме». Это очень интересная фраза, которая, как мне кажется, обращена очень глубоко в основание дискурса, однако, задает немного конформистский подход этого талантливого мыслителя. Т.е. мы можем с уверенностью сказать, что революционный путь – это не его подход.

И ранние модернисты, и Шариати и Сиддыки и Сейид Кутб в своем анализу деградации политического самосознания мусульман винят клерикалитет. Их всех объединяет антиклерикальный пафос, который они высказывают очень осторожно и точечно, стараясь не задеть по-настоящему выдающихся личностей. На мой взгляд, это, по сравнению с западной оголтелой антиклерикальной традицией, выглядит в высшей степени благородно.

Так же и с суфизмом. При всей той негативной роли, которую играли некоторые представители данного исламского течения, существует огромное количество примеров, когда они становились во главе освободительного движения. Суфийский нонконформизм, который часто выражался в противодействии официальному духовенству, как носителям не сакрального, а экзотерического (поверхностного) знания, очень часто служил каналом для выхода против позиции официоза. Хотя, конечно, это не должно служить примером полноценно сформированного дискурса.

Исламский Ренессанс был безусловно трудной вехой, т.к. стояла задача не только не допустить возникновение таких нелепых химер в виде «исламского социализма», «исламского капитализма», «исламского либерализма» или «исламского феминизма», что уж совсем за гранью, но и блокировать контрабанду в исламское политическое поле таких фундаментальных установок естественного человека, как либеральный гуманизм или новомодный нигилизм взамен подлинно исламского нонконформизма. И, к сожалению, при всей искренности и жертвенности всех вышеупомянутых мыслителей, у них не получилось окончательно порвать с западной философией, да и философией вообще. Космизм Кутба, экзистенциальный гуманизм и почти откровенный пантеизм Шариати не позволили им полностью деконструировать то поле и тот дискурс, который они сами называли джахилийским, но, по крайней мере, создали для этого предпосылки. Во многом проблема всех этих наших мыслителей в том, что они никак в силу своей гуманистической ментальности не могли оторваться от идеи, что человек и общество в основе своей содержат некий безусловно положительный потенциал и должны быть реализованы в своей высшей точке. Т.е. это своеобразный задел на бесконечный процесс коррекции общества.

Эти мыслители, абсолютно правильно понимая, что и политология и социология западного мира взращены из методологии совершенно чуждой и враждебной теологическому дискурсу, всё же не пошли до конца и не поставили под сомнение, не предали тотальной критике и деконструкции глобальные законы, вариацией которых западный метод и является.

Т.е. абсолютно верно говоря о революционной роли политического ислама, эти авторы говорят об использовании его огненного потенциала на благо человека, общества, но совершенно не хотят замечать того, что этот потенциал должен быть направлен против фундаментальных оснований Космоса, который они так любят и чтут его гармонией. Т.е. по итогу, воспринимая и декларируя бунтарский дух ислама, эти бесспорно талантливые и искренние мыслители, делают не очень верные выводы, недостаточно соответствующие духу ислама. И тут нужно конечно понимать, что многие просто не понимают, что, по факту, они подходят к исследованию ислама уже с неким идеологический бэкграундом, который, безусловно, будет влиять на их интерпретацию политического послания религии Единобожия.

Мы знаем, что на протяжении всей истории ислама, почти с самого начала, ведется идейная борьба между теми, кто предпочитает крепко и искренне держаться за методологию откровения, не подчиняясь логике исторических изменений, и сторонниками политического реализма. И первую позицию можно объяснить только очень серьезным пониманием неразрывной связи между политической сферой и религиозной. Шариат, как исходящий главным образом из Корана, являющегося в свою очередь извечным, не может быть отменен или меняться. Но вместе с тем, мы должны понимать, что помимо неизменных базовых позиций есть и второстепенные стороны, которые не должны отстаиваться, как базовые. Например, тезис о детерриторизации, который не всеми может быть одобрен. Из сиры посланника Аллаха, да благословит его Аллах и приветствует, которая является универсальной вневременной инструкцией к действию, мы видим, что к каждой ситуации подход был эксклюзивный, но вместе с тем, никогда не менялись базовые установки. Никогда не приносились в жертву тактической или стратегической выгоде приверженность принципам Единобожия, «дружбы и непричастности», отделение харама от халяля. Всё остальное же является полем для манёвра, и в первую очередь это относится к призыву и созданию коалиций с другими группами.

  1. Постмодерн

Особо актуальной для нас является нынешняя парадигма постмодерна. Мы не в первый раз выделяем те маркеры, которыми она характеризуется. Что касается политики, то можно сказать, что политика в постмодерне это скорее игра. Собственно, мы являемся непосредственными свидетелями того, что шуты и клоуны позиционируемы в качестве властей предержащих. Такое, как ни странно уже имело место в истории, например, такие фигуры как Нерон или Гелиогабал некогда возглавляли одну из могущественнейших империй. Современная политическая повестка, в силу этого, максимально нагружена ненужной и лишней информацией, а также изобилует эмоциональной составляющей. Пародия, игра в политику, избегание конкретики – это то, что мы можем наблюдать, и что отличает современность политики от того, что она представляла собой раньше. Да и всё то, к чему сейчас пытаются апеллировать по-настоящему искренние и политически заряженные массы давно уже обесценились и не вызывают серьезной реакции. Несерьезность ожидаемо породила недоверие.

Если для некоторых российских интеллектуалов традиционалистского разлива т.н. «постполитика» – это предельная стадия деонтологизации, то для нас это скорее предельная социализация, когда социализирована политика уже вместе с онтологией. И не трудно заметить по трендам, что уже теоретико-методологический подход сменился интерпретативным взглядом на политику. И мы можем констатировать время тотальных спекуляций на философствовании. Безусловно, это никак не играет на пользу этой дисциплины, которая, как мы уже говорили, пребывает на конечной стадии своего истощения. Думаю, многим будет трудно в это поверить, однако уже в наше время, модерн который постулировал безудержный оптимизм, порядком надорвался. Вера в прогресс и исчерпывающую познаваемость мира посредством науки надломилась. Он реализовал технические стороны своего проекта, однако, так и не добился успехов в выстраивании неуязвимой и бесспорной парадигмальной конструкции.

Слишком много идеологий перепробовали, слишком много крови под этими человеколюбивыми лозунгами пролилось. Идеалы и идеологии стали синонимами не столько грёз, сколько пут, идей исключительности, принуждения и насилия. Само слово «идеология», наверное, теперь используется только историками, описывающими ужасные события первой половины 20-ого века. Отскочив как ошпаренные от всего этого, западные интеллектуалы более не считают сколь либо разумным возвращаться к подобным  парадигмам. Постмодернизм отказался вписывать всё в рамки одной идеологии, отказался от идеи Большого повествования. Мы можем сказать, что постмодернизм тактически более выгоден меньшинствам, т.к. он дает им право на постулирование абсолютно равноправной большинству позиции. В постмодернизме есть только один дискурс – ускользание от уточнения и фиксации. Нет канонов, сплошной карнавал, где происходит постоянная смена масок. Это просто радикальный отказ от принципа Единства и неистовое исповедание принципа бесконечного множества. Мир не может более быть описан в какой-то одной теории, включающей в себя всё. Собственно, наука подобным образом и пыталась делать ту же работу, которую ранее делала метафизика. Она хотела представить мир как некое целое, сводящееся к единому основанию. Она хотела накинуть на реальность свои идеологические сети.

Многих постмодернистских мыслителей по их политической позиции можно было бы с оговорками отнести к марксистам. Именно левая идеология, в её соединении с передовыми либеральными положениями стоит в основе новой социально-политической системы. Она из политической доктрины воздвИжения сверхчеловеческого общества довольно быстро скатилась к своему нижнему полюсу – мещанскому псевдо-проекту максимального телесного и психологического комфорта, под который подверстывается философская, социологическая и политическая база.

Нетрудно заметить, что тупиковость современной политической науки и социологии толкает многих исследователей и философов на внимательное рассмотрение культуры примитивных народов, их образа жизни и устройства общества. Это приводит к каким-то наивным и сентиментальным отсылкам к «чистому» природному человеку, который представляется как  альтернативный вариант общественной жизни. Возможно, это идёт с давней социально-философской традиции, которая, как мы уже упоминали, ведет свое начало от критики общества мыслителем Руссо и его идеалом «доброго дикаря». Политику настойчиво экологизируют. Это тренд идет параллельно с процессом дегуманизации науки и эпистемологии. Экологизация – одна из причин и одновременно следствий десубъектизации человека, уравнивания его со всеми остальными объектами.

Мы в данном тексте рассмотрим ключевые фигуры постмодернизма, а именно: Фуко, Делеза и Бодрийяра. Не смотря на их пространные теории и размышления, мы можем отметить их немалое влияние на интеллектуальное сообщество, особенно на Западе. Они задали тренд на целое направление мысли, хотя сами часто отрицали свою принадлежность к нему. Безусловно, их роднит очень многое в их концепциях, и в то же время, каждый из них является автором отдельной оригинальной концепции.

МИШЕЛЬ ФУКО

Одного из мэтров постмодернизма, Фуко, который был поклонником Ницше, всегда занимал вопрос власти. По Фуко, одна категория людей (сильные, здоровые и т.д.) узурпировала своим дискурсом (формой знания) свободу других, противоположных, и тем самым породила феномен нормы. Его критика психиатрии обращена к традиции разума и «нормальности», которые вдруг возникли с эпохой Просвещения. Это конечно не ницшеанская «переоценка ценностей», но уже даже что-то предельное с претензией на нигилистическую революционность.

Отталкиваясь, как и многие постмодернисты, от критики «не девольвируемости и некритичности» науки как истины, Фуко характеризует её как очередную веру, которая по-тоталитаристски не терпит инаковой позиции и не видит ничего «над собой» и помимо себя. «Воля к истине нуждается в критике» — тезис Фуко, который он, как предельный вольнодумец воплощает. Он по-крупному критикует весьма тяжеловесные тезисы прогрессивизма. А действительно, если категории причины и необходимости — есть плод человеческого воображения, то на чём строить дискурс? И это то, о чем мы уже говорили: весь мир есть лишь интерпретация, безо всякого прочного основания в виде исчерпывающего аргумента. Т.е. по Фуко, течение истории представляет собой не путь к совершеннейшему из форм социальной организации через череду проб и вариаций, но скорее, бесконечную сменяемость дискурсов, которые ведут борьбу между собой. И вся эта борьба видов доминирования происходит в каком-то абсолютно безмерном пространстве в виде бесконечных рокировок. Он рисует радикальную антилинейность в развитии общества. Мы развиваемся не к цели, а просто к иному варианту ТУТ, происходит просто перетасовка. Собственно, мы никуда и не движемся. И действительно, как считал Фукуяма, история должна закончиться, т.к. история – есть процесс направленный куда-то, это движение от А к Б, а в постмодерне никакого «куда-то» нет, всё в бесконечной диалектической изменчивости, бесконечных вариантах ТУТ. Соответственно, в постмодерне политика и власть – это не какая-то отдельная область, заряженная определенным телеологическим посылом, а совокупность больших и мелких процессов под одним обобщающим названием.

Фуко считал, что власть – это всегда надзор и контроль. Современная власть, и тут мы согласимся с ним, самая изощренная в этом плане, т.к. она занимается уже просто сбором всей возможной информации о каждом. Поэтому, можно наблюдать, что постмодерн борется со всеми классическими властными институтами. Постмодерн доводит до конца и закрепляет принцип преобладание универсального над локальным, изменяющегося над неподвижным. Отчетливо видно, что с развитием либерального дискурса, идея государства исчезает, отпадает за ненадобностью, отыграв свою роль. Элитам нужна просто масса индивидуумов, которые не связаны между собой никакими идеями, принципами, скрепами и т.д. Атомарность — это то, что удовлетворяет новый мировой порядок. Именно «массы», т.н. идиотов, а не народа или даже демоса. Ориентация на комфорт и потребление, сетевая структура без претензий на вертикальную власть в каком бы то ни было виде. Но проблема в том, что в такой системе не возможна подлинная политика, это скорее возня в тени реальной политики. К тому же, постмодерн не верит в демократию, т.к. они открыто говорят, что массы легко ввести в заблуждение, увести их за порочными лидерами, примером чему служит весь 20-ый век. Власть, считают они – меньшинствам и никакой строгой идеологии. И такой подход создает тот самый баланс сил, который необходим, как они считают, для гармонии.

Однако, вместе с тем, мы понимаем, что это конечно тенденция на  блокирование реальной политики, навязывание идеала анти-агрессии, через который становится возможен тотальный контроль, на самом деле. Не в последнюю очередь такой эффект достигается за счет сегрегации и подавлению по половому признаку, подавление фундаментальных половых маркеров. Очевидно, что тренд феминизма (крайних и во вполне умеренных формах) направлен именно на постепенное погашение маскулинности в обществе. Снятие межполового напряжение — это один и способов вытягивания из человеческого сообщества собственно всего человеческого. Ведь это один из основных способов избежать спонтанных реакций в обществе, только так можно свести всё к тотальной привязке к алгоритмическому поведению. Чисто женские идеалы уюта, комфорта и стабильности сегодня спроецированы как «общепринятые нормы» на всех людей.

ЖИЛЬ ДЕЛЁЗ

Жиль Делёз, как не менее политичный из философов постмодерна, дал несколько важных и ярких символьных терминов-моделей для новой социальной действительности.

У него особый, новаторский подход к миру феноменов и политической реальности, который является весьма характерным для постмодернизма в целом. Можно сказать, что Делёз против «платоновского» подхода, где феномены есть бледные копии оригинала. Ведь именно Делёз формулирует лозунг постмодернизма: отменить преимущество оригинала над копией, уравнять их онтологически и тем самым подготовить почву для переворачивания системы с ног на голову. Ведь, отвергая Платона, Делёз на самом деле, просто к бытию вещи прибавляет её небытие – симулякр, и даже ставит его в исток. А на уровне политической реальности это уравнивание плебса и аристократии, избранных и отверженных, верха и низа. Он говорит, что симулякр это сама вещь и её высшая форма, потому как, в отличии от эфемерной «правильной» копии, которая является лишь репрезентацией идеального оригинала, симулякр обладает определенной онтологической независимостью и свободой. Делёз, на мой взгляд, в своем стремлении к предельной свободе, совершает суицидальный прыжок (в прямом и переносном смысле) в небытие, в забытие, в тьму потенции, черный океан. Он так и предлагает мыслить бытие – как Пустоту, содержащую в себе калейдоскоп вариаций возможного, потому как сам он отказывается от идеи единого основания, предпочитая опираться на категорию «ничто». Такой подход, как мне кажется, в какой-то мере возвращает нас к метафизическому истоку, к доплатоновской схеме. Однако даже у него имеется нечто вроде интенции к смыслу, которым в его понимании является творческая неиссякаемость бытия, его бесконечно воспроизводимые формы, которые оно в себе содержит.

Делёз, как дитя постнацистской Европы, старается сделать политику максимально невосприимчивой к фашистским тенденциям, для чего объявляет саму «цель» фашизмом и как мне показалось, максимально отождествляет политику с экономикой.

Другой интересный термин, который с легкой руки Делеза приобрел в постмодернистском лексиконе небывалую популярность, стала «ризома». Не будем подробно расписывать все ботанические тонкости этого термина, лишь коснёмся в общих чертах его философского и социологического значение. Делёз, будучи последовательным имманентистом, основывает своё антииерархичное мировоззрение на принципе различия, исходящего из инаковости. Ризома, подобно корневищу, антимагистральна, т.к. любая её часть абсолютно равноправна любой другой части и может выполнять те же функции. Это довольно легко визуализировать. Основная цель ризомы – продуктивность, самовоспроизведение. Она отличается от древовидной системы тем, что не имеет в себе центрации (которая присуща системам с некой высшей идеей и иерархией). Ризома – это анти-Единое (объект он или субъект), потому как она представляет собой радикальную множественность. Это – множество, у которого нет истока. И тут наша интеллектуальная интуиция может рисовать погружение в темную и вечно делимую бесконечную материальность. Кстати, это весьма значимые и характерные для материализма образы.

Собственно, Ризома – это недуалистическая схема. Это не иерархия, а горизонтальная система. Именно освобождение бессознательного от иерархизирующих, древовидных навязанных форм есть освобождение Эдипа от отцовской доминанты. В освобождении подсознательного от псевдоструктур видит выход «шизоанализ». Подсознательное в «шизоанализе» – это нечто постоянно воспроизводящее себя, самовоспроизводящееся. И «шизофреник», как носитель прорвавшегося и освобожденного бессознательного, противостоит невротизации, которую всем навязывает Эдипов комплекс, вызванный инстанция внешней причины (доминанта Отца), стремящейся к навязыванию ограничений.

Примечателен момент, что и традиционное общество, и постмодернистское – они оба в социально-общественных процессах двигаемы не рассудком (это модерн), а некой силой внутри человека, недискурсивной сферой. Но в случае постмодерна это область подсознания, а не сверхсознания как в традиционном обществе. В постмодерне все регулируется  ЗНАКОМ (психологическим символом, кодом), который апеллирует к подсознанию. В этом немалая заслуга З.Фрейда. Это методология фрагментарной картины мира. В постмодерне нет никакого прямого принуждения, однако, есть навязывание через образы и тренды на сознание обывателя.

Одновременно с этим, появляется термин «номадология», который связан с т.н. мировым кочевьем. Номад противопоставляется оседлому жителю, чьи идеалы в сдерживании, накоплении, расчерчивании политической карты. Он подвижен, его атрибутами является постоянное изменение и одновременно унификация. Во многих отношениях он символизирует собой вольную жизнь и неопределенность ему ближе по сути, чем упорядоченность. Он появляется как следствие детерриторизации и децентрации, просто как скольжение по поверхности, без всякого даже намёка на фиксацию на чём-то и погружение в суть, обнаружение каких-либо смыслов. Это очень знакомый нам образ, который можно встретить сегодня среди почти всех людей свободных профессий. Путешествия стали образом жизни, но, однако, не символом геройства и авантюризма как раньше, а скорее как способ сбежать от собственных психологических проблем и невозможности самоидентификации.

ЖАН БОДРИЙЯР

Жан Бодрийяр – один из тех философов, которые сосредоточили своё внимание на атрибутах общества потребления. Как и его коллега Делёз, он говорит о «постистории», подразумевая нашу, постиндустриальную эпоху. Продолжая тему с симулякрами, Бодрийяр, характеризуя новую реальность (которую он называет «гиперреальностью», в виду утраты массового чувства реальности), констатирует факт замены в нём реальных вещей на знаки.  Знак, будучи «означающим», уже отделившись от «означаемого» становится симулякром. Он становится суверенным и даже перестаёт со временем иметь связь с оригиналом. Классическим примером служат СМИ, где повестка уже давно перестала транслировать какое бы то ни было объективное освещение событий. В особенности это касается её политической части. Современная политтехнология так же во многом завязана на всякие инсинуации и подтасовки, на подобии черного пиара.

Симулякр – это та пародия, как мы сказали, которая уже оторвалась от оригинала и живет своей отдельной жизнью. Как правило, и это очень важно, симулякр в новых реалиях идентичен товару, т.е. с чему-то, что представляет некую материальную ценность. Учитывая всё это, надо сказать, что в постмодерне по большому счету нет идеалов личности, экономического роста, научного прогресса, есть только производство и потребление. И вообще, внешняя обертка теперь важнее чем смысл, потому что смысл – относителен, а обертка очевидна. Теория (или название) не обязательно должна соотноситься с практикой. Наличие симулякров размывает сами фундаментальные понятия пользы и вреда, зла и блага. В них невозможно найти фиксированности и достоверности.

И когда мы говорим об огромном потоке информации, которая навалилась на современного человека, мы подразумеваем, конечно же, что бОльшая часть этой информации это симулякры. Это является причиной того, что огромные пласты информации не содержат никакого смысла. Именно поэтому, большое количество источников информации и информация не даёт нам более объективного знания. Медиа-кокон, который нас окружает, лишает нас возможности доступа уже не только к смысловому уровню, но даже и к области фактического наличия. Мы знакомы лишь с вторичной информацией, которая уже прошла через чьи-то руки, чей-то анализ, концепции, оценки. В виду переизбытка всякого рода каналов, источников, экспертных центров и аналитиков, складывается ощущение, что вскоре информация поглотит реальность. Эта тенденция, как мне кажется, размывает границы реального и виртуального. Диктат владельцев СМИ становится просто запредельным. Мы можем говорить о смешении, где телевидение или интернет вошли в жизнь, а жизнь вошла в интернет, эти два некогда параллельных потока смешались. В этом взаимопроникновении  симуляции начинают преобладать, т.к. они обладают менее травматичной и более комфортной для психики природой.

СМИ в постмодерн  это полностью управляемая вещь. Власть СМИ тотальна и бесспорна. А раз при нынешних технологиях можно состряпать любую информационную утку, то СМИ, по сути, создают собственную политическую реальность. Вдобавок ко всему, СМИ во многом ориентированы на развлекательный контент, в том числе и на политические темы. Скандалы, интриги, расследования – весь этот медиа-треш уже давно стал наполнять немалую часть контента.

Бодрийяр замечает, что сам термин социальное появился примерно в 18 столетии, а к нашему времени практически совсем пропал. Вернее, он всё поглотил и теперь социальное — это всё, а всё — социальное. Собственно, поэтому он и называет социум и людей — массой, чёрной дырой. Он говорит, что человек буквально убил мир, так же, как Ницше говорил, что он убил бога. Бодрийар свободно, но не презрительно говорит о «массе», которая есть новая форма сообщества людей. Масса молчалива, управляема, ленива и ею легко манипулировать с помощью подлога или тяги к развлечениям. В массах уже нет ни каст, ни сословий, ни даже классов. Это просто однородная безликая каша, чандалы. В виду своей жидкой и непостоянной природы, массы не способны на рефлексию и принципиальное следование идеалам. В таком обществе совершенно нет напряжения (которое есть благо и созидательный тонизирующий энергетический аспект), ни полового, ни имущественного и т.д. Самоцелью такого общества является потребление, и не только продуктов. В наше время все стало товаром, всё можно потребить, вплоть до неожиданных вещей. Концом этой печальной реальности станет то, что всё, и даже индивиды, станут знаками и объектами потребления, превратятся в приложение к товарам. Постмодерн – это отчуждение в потребление, это уже неразделимое взаимопроникновение рынка и общества.  Ведь, когда функция шефства от инстанции «душа» (идеологического и мыслящего начала) переходит к телу (которое подвержено импульсам и удовольствиям), то сам человек постепенно человеческий вид теряет, становясь пародией на себя.

Вся эта мешанина из малопонятных терминов и концептов свидетельствует о том, что, по факту, мы столкнулись с тем, что есть псевдополитика, представляющая собой на самом деле цирк, а есть реальная политика, которой рулят элиты, пока все заняты псевдополитикой. Бодрийяр обращает внимание на то, что замыленность политической повестки симулякрами как раз и привело к тому, что мы не видим реальных процессов и стоящих за ними людей. Псевдополитикой, такой более развлекательной, простой, изобилующей наигранностью и сенсациями, полностью захвачено наше внимание. Желание простых людей участвовать во властных играх и принимать решения привело к тому, что им дали доступ к политической имитации. Эти люди могут, например, решать, будут ли в городе велодорожки или газон. Не более.

У новой политической реальности есть и вторая её сторона – сухая, схематичная и числовая, менее нам понятна и интересна, скорее представляющая интерес для всякого рода кабинетных аналитиков и немногих блоггеров, которые придумывают одну схему за другой в попытке спрогнозировать. Но беда в том, что в постмодерне не о каком классическом прогнозе говорить нельзя, все контингентно, вполне неожиданно, и не должно подчиняться никаким схемам и порядкам. Контингентность – термин, который нам хорошо поможет представить внутреннюю логику постмодернизма. Контингентность, как одно из корневых понятий постмодернистской парадигмы подразумевает собой одновременно не-необходимость и не-случайность. Скорее, возможность чего-либо быть иным. Это вариативность.

В свою очередь, развитие в постмодерне не однолинейно, т.е. отсутствует какая-либо предпочтительная перед другими общественная формация. Есть бесконечное количество вариантов развития, которые совершенно равноценны. И этот пункт далеко не ограничивается только конкуренцией идей капитализма или социализма, правого или левого, Востока или Запада. Этот политический и культурный плюрализм подразумевает под собой абсолютно все известные и неизвестные формы сообществ. За эти следует тренд на постколониализм, который, конечно же, понимается шире, чем просто предоставление независимости бывшим колониальным владениям. Он выражен в торжестве эклектического подхода, во всеобщем уравнивании. Это следствие уничтожения принципа бинарности и оппозиции центра по отношению к периферии. Западо-центризм или евро-центризм с его, как они считают лого-центризмом, антропо-центризмом, рацио-центризмом должны потерять своё привилегированное положение и более не восприниматься как образцовые.

Отдельным пунктом в философии постмодерна выступает тема «Другого». Обычно, под ним подразумевается другой субъект, тот, кто есть не-Я. Однако, через него, через его реакцию и действия на нас, начинает проявляться многогранность и богатство нашего Я. Без «Другого» Я не полноценно и его бытие не полно. Без встречи с «Другим», Я не мог проявить скрытые в себе стороны моей сущности. И это одна из причин считать общество единственной инстанцией, выстраивающей человека.

В леволиберальной позиции Э.Левинаса, «Другой» сводится к некому «другому человеку», контакт с которым осуществляется через язык, через общение. Однако, наличие «Другого» помимо плюсов несет и минусы, т.к. это предполагает наличие и действие иной самостоятельной инициативы. И тут Левинас приводит аргумент, дескать, наличие воли и интересов «Другого» корректно ограничивает произвол Я и блокирует всякую возможность разнузданности. Итак, все приходят к тому, что общество есть братство всех «Других», в которых каждый Я сможет увидеть себя и своё проявление. Это очень важная тема для понимания того, как предлагается познавать современную социальную реальность. Такой подход без сомнений будет использован для работы с инаковостью в глобализированном обществе, навязывании идей крайней толерантности и пацифизма.  Думаю, многие догадаются, что «Другой» в постмодерне – это ЛГБТ, феминистки, мигранты, другие меньшинства и уязвимые социальные группы. Однако, если с мигрантами, на самом деле, всё не так однозначно, ввиду того, что очень часто это люди с консервативными и религиозными взглядами, то их «товарищи по несчастью» в лице феминисток, ЛГБТ и других, весьма активны в пропаганде радикально свободных форм реализации своих перверсивных наклонностей. Под флагом освобождения и борьбы за признание эти люди сводят на нет любую идентичность, на самом деле. Впрочем, проблему кризиса идентичности мы уже затрагивали.

То же самое и с субъектно-объектной позицией. Невозможно добиться тотального равенства, если личность рассматривает себя категорически лишь как субъекта, единственной разумной инстанции, авторитета и судьи. По этому, теперь личность должна идентифицировать себя иногда как субъект, а иногда и как объект, т.е. она должна уметь смотреть не только с позиции её собственного Я, но и с позиции «Другого». Это деконструкция, это позиция вне привычного нам лого-центризма и её высказывают постмодернисты, в частности, один из известнейших их представителей – Ж. Деррида.

Печальная судьба политических течений такова, что логика симуляции не оставляет жизнеспособными левую и правую политику, они просто превращаются в пародию на себя и уничтожают собственную стратегию целеполагания. Правая и левая идеи – некогда два крыла мощного масонского движения, которые постулировали возможности человека достичь титанических высот. У истоков этих политических лагерей стояли вполне посвященные в мистерии люди, это была серьезная деятельность, имеющая под собой глубокие онтологические основания.

На фоне разъедания политических позиций, появляются всевозможные туманные и изощренные политические позиции, например, как либертарианство. Либертарианство – относительно новое веяние, однако, весьма бесхребетное. Можно сказать, что это направление служит мостом и питательной средой для постмодернистского дискурса. Либертарианство — это антигосударственное движение, в какой-то мере крайне атомистическое, но предполагающее некие общины, которые никак кроме как экономически не взаимодействуют. Радикальное антинасилие, пацифизм, антиидеология, в том числе и толерантности. Наверное, это и есть тот идеал доброго дикаря, которого мы несколько раз упоминали. Они против коммунизма с его тоталитарной идеологией и принуждением. На мой взгляд, так же, как и анархизм, либертарианство — это дутая и мертворожденная тема. Эти идеологии выживают на критике существующих статус-кво и на самом деле, не могут взять власть волевым усилием. Да им это, в принципе и не нужно, ведь, это совершенно нереволюционное движение, они совершенно не экзальтированны идеей преобразования мира, выхода на качественно новый уровень социального бытия. Более того, по всей видимости, основной массой сторонников данного движения никогда не станут обделенные пролетарии и низший класс, ибо этот изысканный и весьма запутанный интеллектуальный продукт для более просвещенных представителей среднего класса. Итак, либертарианство – это заманчивое антигосударственное движение, однако, блокирующее реальный протест.

Памятуя о сингулярности, т.е. определенном моменте в научно-техническом развитии, когда произойдёт молниеносный скачек, перекинувший нас в новую техническую, а вслед за ней и социальную реальность, мы должны попытаться представить, как это всё будет выглядеть. Хотя бы пока со слов учёных, которые уже давно твердят об информационной эпохе и 6-ой технологическом укладе. А ведь в этом новом мире уже человеку грозит стать придатком более совершенной машинной системы. 5-ый технологический уклад, «экономика услуг» создала проблемы технического плана для производящей экономики. Сейчас это всё навёрстывается с помощью уже нанотехнологий и роботизации производства. Именно искусственный интеллект и микротехника, а так же биоинженеринг станут теми локомотивами, которые вытянут погрязшую в кризисе современную экономику. Возможно, что этому будут сопутствовать, масштабная третьей мировая война и крупный экономический кризис, на подобии Великой депрессии.

Во многих антиутопических и научно-фантастических произведениях «умная» техника, созданная для оптимизации и комфортизации человеческой жизни, очень скоро начнет оптимизировать и самого человека. Совершенная машина для этого и создана, но для полноты картины ей придется вторгнуться на территорию сугубо человеческого бытования, вместе с его несовершенным и не всегда разумным и практичным подходом.

Гейдар Джемаль воспринимает постмодерн, в том числе и через гендерную метафизику, характеризуя его как женское недоверие к мужской философии воли, долженствования, проектности. Модерн в своё время презрел «женскую» природу созерцательности и плюрализма эпохи традиционного уклада, утверждая лишь господство, диктат Разума над всем сущим. Теперь пошёл обратный процесс. Под яростную критику постмодернистов попадают, что интересно, «большие повествования», но не трогает аспекты Абсолютной безликой Мудрости, которая позиционирует себя как тотальный безграничный океан Истины, в котором никакого отдельного и устойчивого субъекта и в помине нет. Постмодерн – это, безусловно, Небытие, это тьма. Характеристикой её является не только нетождество с бытием, но  даже не самотождество. Она не фиксируема и самоотрицаема. На самом деле, она есть изнанка проявленного, её внешняя тьма, которая постоянно проваливается в себя. Собственно, любая динамика в таком случае есть не что иное, как случайные всполохи на поверхности океана, которые вызвана опять же неизвестным движением с глубин человеческого бессознательного, физиологии. Это нижний полюс бытия, мутный, титанический, хтонический. Сами постмодернисты называют современный постмодернистский мир – упорядоченным хаосом! Хаос тут понимается, конечно же, как та формация анти-структура, которая наполнена нефиксируемыми мириадами потенций и где любое движение равнозначно другому движению и нет никакого различения.

Представим эту новую формацию в терминах нашей метафизики онтологии. Постмодерн – это когда, условно, человек из середины анфилады зеркал медленно переходит дальше от оригинала (Великого Существа), оставаясь так же отражением, но теперь менее чётким и более подверженным размыванию и менее фиксированным. Это намеренное и добровольное понижение своего онтологического статуса. Все летит в такое болото, из которого почти никаких звуков деятельности не слышно.

Это может показаться странным, но антииерархичность постмодерна вероятнее всего устраивает т.н. мировое жречество. Ведь, такие  вещи как этатизм, насаждение идеального порядка, государствопоклонничество и принцип харизматической личности вождя больше свойственны воинской корпорации, чем жрецам. Клерикалам всегда удобнее управлять массой имплицитно и неявно, т.е., так, чтобы при этом иметь между собой и обществом какой-либо барьер, снимающий с них всякую ответственность. Жречество никогда не действует, оно только глаголет Истину, оно, будучи устами Пуруши (Великого Существа), лишь доводит закон Дхармы до людей. Подлинное, реальное жречество всегда было вне института, где-то в пещерах, лесах, пустынях. Борьба на протяжении тысячелетий внутри языческой кастовой системы закончилась тем, что мы сейчас уже не наблюдаем никаких «людей меча». Аристократия и воинское сословие тогда и сейчас – совершенно разные вещи. Новый порядок, если ему удастся восстановить традиционалистскую модель, будет уже с совершенно другим вторым сословием, второй кастой. Это будет ложно-мужская, жестко подчиненная жрецам воинская прослойка. И тут интересен один такой момент, который не сразу удается вплести в общую картину, но он очень важен. На самом деле, индивидуализм, который зародился в Возрождение, представлял собой в долгосрочной перспективе путь к упразднению идеи государства и по-настоящему триумфа социума, т.к. нельзя добиться тотального охвата всего глобального человеческого моря через идею национального государства, от этого следует рано или поздно освобождаться. Третье сословие и средний класс сыграли свою роль в борьбе против монархии и аристократии, лишив со временем их всякого политического основания.

Итак, вернемся к нашему времени. Однако нужно признать, что, как и любое явление, любой феномен этого мира, постмодернизм имеет ряд плюсов для тех, кто исповедует политическое неприятие статуса-кво в мире, и в особенности, после Ялтинского договора. Постмодерн, следуя своей весьма экстравагантной методологии, как мы уже сказали, выступает против генеральных линий, настаивает на многополярности, или даже лучше сказать безполярности мира. Некого моратория на полярности и гегемонию.

Постмодернисты против диктата системы с одним гегемоном – США. Они за равноправие и разнообразие. Собственно, левое крыло демократической партии США являются их единомышленниками, троянским конем в Америке. Современные представительства международной бюрократии, а так же ТНК, правозащитные организации, СМИ, экологи и многие влиятельные миллиардеры, вроде  Билла Гейтса или Марка Цукерберга — это всё прямо или косвенно, намеренно или следуя тренду, является проводником постмодернистского дискурса. Справедливости ради, скажем, что все эти институты и гуманитарные тренды очень не плохо в своё время помогли многим мусульманам в отстаивании своих прав. Во многом их деятельность, конечно же, негативна и направлена на разрушение основ принципа общины верующих, однако в сфере межгрупповых отношений их поддержка принципу уравнивания крайне позитивна, она в какой-то мере помогает сбалансировать ситуацию.

Постмодерн с его постполитикой хоть и позволил символическому вернутся в политическое поле, однако в совершенно клоунском виде. Не отрицая его, но играя в него, симулируя. Главное в ней – это общий унифицированный политически-идеологический знаменатель. Все остальное – частные культурно-фольклорные проявления. Например, встреча делегаций: все в костюмах, но есть элемент этники. Т.е. пост-политика оперирует оторванными от своей сути сакральными символами. Это ориентация на чувственный ответ, на некую экспрессию со стороны толпы в ответ.

И ведь на эту удочку клюют далеко не только на Западе. Не Запад даже, а современная Россия — вот подлинно постмодернистское детище. В ней сочетается ностальгия по СССР, любовь к батюшке-царю и псевдорелигиозные скрепы. Это удивительно пёстрая уродливая гидра на глиняных ногах. Да собственно, весь пост-совок такой. На самом деле, это в какой-то степени даже хуже, чем откровенная антирелигиозная риторика, т.к. она выдает себя за духовность, купируя деятельность подлинного религиозного дискурса.

Вместо политических движений – субкультуры. Наверное, еще с последней четверти 20 века очень грамотными социологами был проведен на Западе грандиозный проект по канализации и переформатированию политической пассионарности в более травоядную субкультурную форму. Это совпало с настроениями на комфортизацию населения, жизненными установками среднего класса, который ориентирован на стабильность и не хочет лишаться теплого местечка. Именно молодежь всегда была в авангарде социальных преобразований, именно она, не смотря на идеологическую базу (либерализм или консерватизм), несла в себе импульс деструкции по отношению к статусу-кво, и предлагала снос всей ветхой системы либо для прихода нового порядка, либо, исходя из своей консервативной позиции, утверждала более радикальный возврат к истокам. Молодежь – это всегда взрыв пассионарности и деятельный импульс, который, на самом деле, в своём пике даже не предполагает никакого созидательного проекта. Это просто радикальный неистовый идеализм, сжигающий наличествующее бытие ради возможно недостижимого проекта.

И вот современность изо всех сил себя презентует как время молодых, сильных, волевых и распущенных, «свободных». Это очень коварный ход. По сути, мы наблюдаем кощунственное уравнивание понятий молодости и инфантильности. Инфантильность стала модной. Стало модным немного тупить, много говорить, использовать много слов-паразитов, быть легкомысленным и не париться. Модно быть циничной скотиной. И собственно, этот игровой и несерьезный характер бытия, который убивает любую веру и убеждённость, является атрибутом скорее образа вечного мальчика Питера Пэна, нежели подлинного архетипа зрелого юноши, стремящегося скорее повзрослеть и приобщиться к статусу мужчины. Современный тренд предполагает скорее тот период в жизни подростка, когда хочется валять дурака, это анти-юноша, анти-романтик, просто апатичный циник. Борис Джонсон, Обама с его баскетболом, популяризация зрелищ, игр. Это скорее образец всех тех негативных сторон безответственных представителей золотой молодёжи, с их жаждой как следует нажиться, оторваться, кайфовать.

Естественно, что в таком обществе никакой идеи прогресса и построения светлого будущего нет. Никто не хочет жертвовать сегодняшним, терпеть лишения ради красивых идей для завтрашнего дня, который для нынешнего поколения может и не наступить. А наследовать его своим детям не все хотят, хотя бы потому, что сама перспектива иметь детей затратна, напряжна и вообще отвлекает от прелестей потребления и насыщения. Время стахановцев и ударников давно прошло, вместе с разочарованием от идеократических форм государства.

В постмодернизме с его легкомысленной и переменчивой атмосферой, человек освобожден от необходимости искать истину. Истина для них переходит в разряд объектов для иронии и насмешек, которые есть один из отличительных атрибутов постмодерна. Он этим для них и хорош. Естественно, говорить о какой-то победе истине не приходится, так же как и о серьезных преобразованиях. Постмодерн, отменяя любую истину, отменяет и смысл борьбы за какую-либо позицию. Вместо речи и настаивания, просто «текст». Постмодернисты считают, что знание ВСЕГДА конструируется тем, кто его собирает, является его продуктом и отражением, нежели самого внешнего мира. Это, кстати, удар и по науке тоже. По этому, абсолютный плюрализм возможен, а вот абсолютного диктата быть не должно. Не нужно обманываться любовью постмодернизма к малым проявления этники и традиций. Они ничего не имеют против формальных положений и традиций, однако дискурсы и долженствования они просто разрушают. Как вы заметили, тут нет ни намёка на какую-либо аутентичность. Это невозможно в условиях максимальной атомизации общества.

В постмодерне — посткоммуникативный язык. Это весьма интеллектуальная, насыщенная сложными и многозначными терминами болтовня. «Вода водная», но с претензией на высокое интеллектуальное насыщение. Самим своим существованием она как бы намекает на то, что реальный диалог и договоренности происходят вне публичного поля и лучше всякой толпе туда не лезть.

Однако, либеральная идея, которая ничего не говорит о смысле, справедливости и т.д. скоро уйдет. Сытость не смогла стать всеобщей ценностью, грядет новый порядок, нематериалистический. Фукуяма с его интеллектуальной интуицией конца истории оказался не прав. Человечество (а вернее, его самая сознательная часть) уже устает от постмодерна, утомлено его пластмассовой яркостью, скоморошеством, ненатуральностью и не подлинностью. Все чаще самым значимым становится форма, а не содержание, что не может устраивать всех людей. Мы вернулись к идее Вавилона. Сегодня весь социализированный мир есть один сплошной Вавилон. Но из Вавилона хотя бы можно уйти, сделать хиджру, поправ его идолы, как это сделал Ибрахим (алейхи салям). Сегодня же идолы социума везде и, что самое страшное — даже внутри человека.

Базой постмодернизма является общество потребления, а вся та масса, которая находится вне общества благоденствия и пребывает в постоянном поиске куска хлеба и справедливости – потенциальная база для протеста. Их должна набраться критическая масса, и наберется. Это естественный процесс, который является издержкой и негативной стороной любой тенденции принуждения по унификации всех мнений под одно абсолютное. Не смотря ни на какой плюрализм, бесхребетность постмодерна, которая должна его как бы предохранять от диктата одного дискурса, действует раздражительным и бессмысливающим фактором, который воспринимается как агрессивный изничтожитель, как угнетатель жизнеутверждающих истин. Это посягательство на утверждающую себя настоянием личность, на субъекта.

  1. Кратко о нынешнем состояние исламской политической мысли

В отличие от революционного 20-ого века, нынешнее время для мусульман не очень богато на крупных мыслителей. Их буквально можно пересчитать по пальцам. Ситуация усугубляется и тем, что, как уже ранее было сказано, нынешняя социальная парадигма предполагает отказ от пережитков колониализма и доктрины «столкновения цивилизаций», предлагая в качестве новой социально-политической платформы принцип инклюзивности. Само собой, как любой тренд на уравнивание, этот подход не предполагает иного пути для любой из политических программ, кроме как включения в общее политическое поле в урезанном и некатегоричном половинчатом виде. Это, к сожалению, приводит к появлению всякого рода эклектических псевдоисламских политических объединений, которые фасадно позиционируют себя как мусульманские, но на деле являются формами приспособленчества к либеральным западным ценностям. Это конечно не всегда имеет такой вызывающий и фриковатый вид, как например, т.н. исламский феминизм, но несет на себе явные признаки внешнего концептуального влияния. Эти все идейно-политические группы постоянно призывают куда-то присоединиться и влиться на общих условиях. Во многом, это продолжение реформистской линии, но с более серьезной привязкой к ценностям глобализма, которые очевидно в основе своей западные.

Например, есть Тарик Рамадан, который призывает мусульман интегрироваться в западное общество и, используя его плюсы создать себе все условия для развития, при этом настаивая не просто на культурном суверенитете, но и праве на пропаганду своих ценностей. Импонирует его призыв к европейским мусульманам выходить из гетто и стать для европейцев призывающими к подлинно человеческим прекрасным ценностям. Крайне правильны его тезисы о мусульманах, как о той общине, которая должна выработать новую модель социального устройства в обновленной Европе и Америке. Но пока, констатирует он, такой модели нет, а вместо неё есть несколько заведомо ложных и пародийных моделей, из-за которых мусульмане на Западе либо маргинализованы и вытеснены в гетто, либо секуляризированы и дезориентированы в поисках идентичности. Одним из первых шагов, он призывает разделять чистый ислам от всевозможных национальных примесей, реализуя его в качестве глобальной транснациональной идеи. Важным его замечанием является то, что мусульманин не должен оценивать степень своей «мусульманскости» прямо пропорционально его антизападности. Потому как это заведомо зависимая от запада позиция. Зависимость тут конечно в обратном порядке, в негативной версии, но всё же зависимость. В чем плюс мусульман-мигрантов в нахождении на чужбине в статусе мигрантов? В том, что эта среда постепенно вымывает национальную идентичность, ослабляет её, оставляя исламскую. Исламская модель никогда за всю историю ислама не предполагала для себя гетто, а по возможности интегрировала в себя  приемлемые элементы господствующей культуры, приспосабливая её под ислам. Именно такой подход способствовал тому, что за кратчайшее время колоссальные цивилизационные пространства оказались включёнными в исламский мир. Это принцип единства в многообразии.

В последнее время так же возникли т.н. кораниты, которые при ближайшем рассмотрении оказываются либо недоучками-провокаторами, либо просто откровенной ЦРУшной агентурой, работающей на подрыв ислама изнутри. Делается это под псевдоинтеллектуальным прикрытием и с привлекательными для наивных мусульман лозунгами общеисламского обновления и «возвращения к истокам». Их агентурную суть сразу выдает общий для такого рода ревизионистских движений подход упрощенных решений. Призыв пересмотреть своё отношение к Сунне нашего пророка, да благословит его Аллах и приветствует, и обратиться лишь к Корану позволяет нам выявить их общую платформу с такими религиозными группами, например, как протестанты. Не в последнюю очередь, они пользуются наработками ещё аж мутазилитов, которые были известны своими страшными ересями и слепой приверженностью рационализму в богословии. Однако если для тех мутазилитов не была чужда определённая брутальность в политической позиции, то уже в наше рационально-гуманистическое время адепты-«кораниты» требуют привести исламское учение в соответствие с т.н. прогрессивными общечеловеческими ценностями, которые ясно отделяют светскую сферу жизни от религиозной практики, оставляя за религией сугубо ритуалистику и функцию проповеди каких-то общеизвестных элементарных этических положений.

При таком подходе говорить о какой-либо идейной конкуренции невозможно, т.к. вымывается целый пласт; целый столп исламского знания лишается легитимности. И самое главное, что, как не трудно заметить, такой «очистительный» жест ведёт к почти абсолютной аполитичности, делая из ислама просто очередной набор естественных банальных морально-нравственных императивов. Это конечно абсолютный некроз любой доктрины и та негативная реакция, тот отпор, который был дан этим проходимцам, внушает оптимизм.

Так же, можно затронуть всевозможные суфийские и околосуфийские кружки, которые имеют в своих сторонниках довольно влиятельных политиков и мыслителей. Как правило, это продолжатели Рене Генона, или, по крайней мере, весьма к нему близкие по сфере интересов интеллектуалы. Думаю, позиция этих людей нам предельно понятна и не нуждается в разъяснении. Например, такой известный и влиятельный адепт традиционализма, как Сейид Хоссейн Наср называет современную глобальную цивилизацию «безбожной цивилизацией Прометея». По всей видимости, он намекает на её духовную преемственность от цивилизации атлантов, где огромный упор делался на технологии и подчинение природы человеческим потребностям. Он считает, что такая цивилизация кичится своим рациональным и скептическим подходом, при этом, совсем не пытаясь использовать тот же подход и в отношении своей собственной деятельности. Такая цивилизация не способна к трансформации и перестройке ввиду собственного научно-рационалистического догматизма. Соглашаясь со сделанными автором выводами, пожалуй, скажем, что тот рецепт, который он предлагает, не совсем вписывается в программу строго монотеистической религии, ввиду непринятия им любых форм экуменизма.

  • Теологический подход. Миссия Ислама.

На самом деле, постмодерн замечательно подходит как таран против модерна и демократии, «свободного» общества. Он создает ситуацию неопределенности, которая подобно зазору в момент перехода между двумя парадигмами создает удачную конфигурацию для реализации освободительной миссии. Да, сегодня массы, погрязшие в долгожданном и выстраданном потребительском рае очень тяжело «зажечь» идеей, раскрыть их сердца и умы для ценностей вне идеалов комфорта и достатка. Даже в случае с мусульманами, что ещё больше удручает. Однако это возможно, и эта задача решается, в том числе, посредством доведения всего этого вульгарного анти-идеалистического фарса до предела. В эту упадническую эпоху, во времена осмеяния всех серьезных дискурсов, уже любая попытка серьезного подхода заранее находится на прицеле съедающей своей кислотой деконструктивного инструментария постмодернизма. Рано или поздно человек поймёт, что эта бесцельность (которая соответствует нижнему полюсу бытия, игривости, стихии сна) есть самая страшная, тоталитарная, бессердечная и жестокая реальность. Это клоунское инфернальное кривляние, повсеместная поглощенность развлечениями вполне симптоматична. С одной стороны, отсутствие нарративов, выработанных концептов справедливости и морали, открывает огромные возможности для спекуляции и методик неявного контроля над обществом. Этим и воспользуются новые элиты.  С другой стороны, для нас важно заметить, что постмодернистские концепции важны тем, что они стимулируют реакцию здоровых сил против себя и отсеивают мусор. Мысль простая и одновременно заставляющая задуматься — нам выгоден сегодняшний деструктивный тренд, т.к. нам вообще выгодно любое ослабление хватки системы.

Собственно то, что творится в США это результат слома диктата. США – крупнейшая национально-почвенная, либеральная имперская сверхдержава и мировой жандарм, будучи центром Либерального клуба, вместе с идейным кризисом самого либерализма тоже переживает не лучшие времена.  Мы воочию можем наблюдать раскачку этого Титаника, причем, силами внутри самих американских элит. Это демократическая партия, которая косвенно подрывает мощь Америки и рано или поздно превратит её в одну из череды национальных государств под властью международного правительства. Эпоха одно- и двухполярного мира приходит к концу.

Мы не должны обманываться пафосом левых, их революционностью и анархической повесткой некоторых фракций, или, наоборот правыми, которые чтут иерархию и принцип превосходства избранных. Оба они являются лишь редуцированными формами подлинной политической теологии, которую почему-то из некогда цельной политической доктрины превратили в набор трудно сводимых идеологических констант. Это намеренное запутывание, когда нам говорят о том, что подлинно левая или правая идея находят себя в крайностях, якобы тем самым являя свою чистоту, освобождение от примесей. Крайняя левая или правая идеологии – есть максимальное отпадение от принципа справедливости, это деструктивный дисбаланс, который приводит лишь к хаосу. Эти две идеологические тенденции есть лишь обрубки подлинного теологического пафоса политического делания. Проблема так же и в том, что и левое и правое не мыслят категориями выхода из игры с его изначально проигрышными исходными данными. Политический ислам (и вообще политика на основе теологии) единственный действительно направлен на проект преодоления всеобщего тяготения, метафизического тяготения, инерции. Но не посредством выхода на какие-то новые онтологические уровни, преодоление законов физики, времени, смерти и т.д. Это ложные цели, потому что, рост внутри системы — это ложный путь.

Когда мы говорим о принципах справедливости и равенства, нам нужно помнить одну простую и вместе с тем фундаментальную вещь: люди не равны. Это изначально заложенная в нашем мире на уровне антропологии жёсткая аксиома, и ислам с этим работает. Мы не должны в угоду идеологическим трендам пытаться трактовать пророческую методологию в духе анархизма, либертарианства или левых радикальных учений, стремясь соответствовать запросам толпы. Да, угнетаемые массы – это союзник политического ислама, однако теологический пафос совершенно не строится на том, что нужно забрать у одних и раздать другим, или, освободив одних, отстранить другую группу людей от рычагов принятия решений. В общине нет привилегий по принципу расы, нации, сословия, богатств и т.д. Даже кастовость становится вторичной, т.к. мы видим по примеру сподвижников, как совершенно разные люди, совершенно разной ментальной конструкции делали над собой усилие, проявляя волю к должному быть проекту, становились совершенно особым типом людей, выходили на качественно другой человеческий уровень. Это становилось возможным благодаря переориентировке с антропоцентрических позиций на радикально теоцентрические. В центр не ставился человек: ни земной, ни «небесный». В центр ставился приказ велящего Бога. В таком теолого-ориентированном проекте цель всегда вне того поля, где пребывают сами действующие лица. Поэтому, мы будем говорить исходя из теологии, а не философии.

Исламская политика мыслит проектом, финалом, закрытием мира. Если мы говорим о проекте, а уж тем более с неким финалом на который он ориентирован, то тут сразу же потребность в актуальном ЗДЕСЬ (хайату-Дунья) уходит на второй план, подлинной же реальностью обладает мир дольний (Ахырат), по отношению к которому мир ближний является не отражением, а скорее даже представляет собой принципиальную противоположность, не подлежащую никакой коррекции.

Наш метод рассматривает человека как орудие Бога, но при этом нет принижения роли отдельной личности в историческом процессе. Это на корню изводит всякий либеральный наивняк о том, что «всё для человека и ради человека». Теологический подход повествует нам, что имеет место в некотором весьма условном смысле дуальная картина мира, где, если человек не следует за одной из сил, он неминуемо попадает (не заметно для себя) под контроль силы противоположной. В стороне не остаётся никто. Каждая личность уникальна, но она имеет свою ценность лишь будучи актором некого сюжета. Сюжет уже предполагает участие этого актора, а уж на сколько это участие будет продуктивным и самозабвенным, зависит от самого человека. Антиномия личной свободы и ответственности перед обществом решается через институт религиозной общины, которая чтит тех авторитетов, которые во имя высшего идеала и джамаата не жалеют своего имущества и жизни.

Памятуя о важности раскрытия через метафизику социальных процессов, нам нужно по-своему говорить об отчуждении. В более глубоком, чем Гегель и Маркс смысле. Дело в том, что оба они, живя в модерне, мыслили всё бытие и процессы в нем как бы в обрубленном виде, без глубокой метафизики и теологии. Вброшенность человека в бытие, вследствие его исхода из Эдема имеет, на самом деле, очень глубокое значение. Среда, в которую попадает человек (да и сам человек) есть лишь площадка борьбы, предназначение которой в сознании естественного человека исчерпывается лишь одной функцией служить возможностью реализовать земной Рай. Подлинный верующий не от мира сего, он гураба (странник, чуждый), который совершенно не должен встраиваться в мир и пытаться его перевернуть с головы на ноги, сделать свинец золотом, ибо это всё ложные цели. Цель его борьбы бесконечно больше и радикальнее чем просто преобразование несовершенного в совершенное.

Его самым драгоценный ресурс – время, но не то время, которое зовется длительностью, как некая наполненность событиями, но даже скорее экзистенциальное время, время которое намеренно наполняется смыслом, осознанием, размышлениями. Это энергия включенности в процесс, инициатива. Вот этот внутренний ресурс является добычей мира дольнего, соками и энергиями, которыми питается Космос. На самом деле, тема вброшенности, которая напрямую оказывается связанной с перспективой финализма, порождает многие стержневые положения даже в социальной и политической сферах, например, этику, законы, вопросы души и т.д. Утверждая радикальное стратегическое размежевание сознания и Бытия, мы неминуемо должны утверждать собственную эмансипированную стратегию сознания, которая для нас, как верующих, является указанием на божественный непостигаемый Субъект, который не подобен ничему. В связи с тем, что имеет место не снимаемый антагонизм Духа (знаком которого выступает сознание) и материи (которая есть универсальное «ВСЁ»), резонно говорить, что любая попытка интеграции первого во второе приравнивается к полной аннигиляции Духа, его, если такое слово вообще уместно, ликвидации. В то время как правильной стратегией будет наращивание этого самого радикального компонента в человеческой массе до критически важного уровня. Это предполагает деятельность никак не направленную на реализацию проектов связанных с естественным Благом, мирским счастьем, гуманизмом, повышением комфорта, выходом в космос или даже в ноосферу. Потому как, такой титанический атлантический проект просто ставит глобальное общество на место Иблиса (устраняя всякий зазор между собой и им), а не уничтожает его как архетип. Подлинный теологический проект освобождения предполагает упразднение паттернов естественного человека, поскольку только так, отчистившись от псевдо-ценностей, можно подходить к работе по манифестации подлинного Величия здесь. Победить Бытие нельзя, однако, можно сделать так, чтобы идолы его были снесены и посрамлены. Для этого нужна куфрология, нужна дисциплина, которая проведет линию размежевания между дискурсом Откровения и дискурсом естественного человека.

Для нас политика не есть нечто отдельное от доктринальной части ислама, т.к. в контексте Писания ни о каком разделении и речи нет. Политика, как активное действие, а не просто поле возможностей для реализации своего эго, это собственно тот «амаль», ради которого Адам и его потомство существуют. Это разноплановая политическая и социальная деятельность, сопряженная с конкретной методологией, т.е. чёткое, имеющее свой план, коллективное действо, которое предполагает финальную цель и завершение всего. И если раньше было достаточно манифестировать в себе эту позицию, то теперь эта манифестация должна идти вовне. Политическая деятельность есть высшее проявление воли среди людей. Это осознавание существования не только индивидуальной судьбы, но и судьбы общинной. Политика как действие, неизбежно появляется вслед за определением и идентификацией себя в каком-либо статусе. Себя в этой вселенной, своего места и назначения в ней. И если человек не займется политикой, то политика всё равно займется каждым человеком и сделает это в соответствии с интересами Князя мира сего.

Веками поповщиной нам навязывалась позиция, что правитель есть десница Бога, есть Его воля на земле, хотя это маскировалось под более приспособленный под исламский мир формулу «Султан – тень Аллаха на земле». Не трудно заметить в этой почти кощунственной формуле языческое влияние. Правитель, если мы берем, изначальный контекст, на самом деле есть фигура фундаментально отрицательная, потому что он представляют собой на уровне реальность непосредственное Бытие, которое тиранит. Фараон, Кесарь, император – это фигура, олицетворяющая собой, скажем так,  эссенцию дуньи (мира ближнего). Поэтому, все правители любят роскошь, чтят её своим атрибутом и тянутся к диктату, они, как мы видели из главы про власть в древности, отождествляют себя и чистое владычество. В этой связи можно сказать, что Тагут — это и есть Бытие. В сакральной системе императору достаточно просто быть, он может и не действовать, ибо он есть символ присутствия высшего сакрального измерения в государстве, он – мост.

На самом деле, в исламе власть это совершенно не то, что подразумевается в традиционалистской парадигме. Власть это очень важная вещь, которая непосредственно связана с волей к смерти, а не к жизни. Т.е. это совсем не воля к некой полноте в жизни, к максимальной реализации, доминированию. Так же, как это и не воля к уничтожению, попыткой себя отождествить с небытием как самым могущественным и бессмертным, изничтожающим любой феномен принципом внутри Абсолюта. Центрация на смерти как абсолютном принципе власти происходит потому, что она рассматривается вовсе не как конец и диссолюция, а как, во-первых, фактор обеспечивающий перцепцию, обеспечивающий каждый наш миг существования уникальным переживанием. Сам факт существования такой оппозиции, пусть и в слабой и призрачной форме, говорит о кризисе Бытия, о его несовершенстве. Это подрывает его тотальный статус, безоговорочный диктат единственно наличествующего. Сознание, противостоя Бытию, тем самым свидетельствует внутри себя, своим обеспечителем инстанцию более великую и оттого невыразимую. Отсюда и вывод о том, что смерть в себе носит пафос подлинного Величия, несовместимого со статусом бытийствования, и символом, намёком на Величие является свидетельствование об Ином, которое в плоскости сугубо человеческом выражена в жертвенной смерти, которая как бы косвенно обозначает утверждение этого подлинно Иного и символизирует его реальность.  Это отсылает нас к перспективам, которые откроются лишь после смерти. После смерти происходит раскрытие, явление Подлинного. Данная теолого-философская схема открывает перед нами возможность по-настоящему глубоко раскрыть внутреннюю революционную программу ислама.

Она связана с какой-то колоссальной огненной энергией, которая находя выражение в неистово верующем предводителе способно привести весь мир с его несметными массами к покорности божественной идеи. И это очень важная роль, ведь из сиры мы знаем, что даже сподвижники, не смотря на горе по пророку, алейхи салям, после его смерти почти сразу собрались решать, кто станет во главе уммы. Посмотрите на правителей после 5 праведных халифов и сравните их с жизнеописание хуляфа ар-рашидин и других подвижников ислама. Разница огромная, и дело тут далеко не только в том, что прошло столько-то и столько-то веков, а скорее в том, что сами парадигмальные основания исламской методологии были преданы забвению, подменены.

Традиция жрецов и традиция царей, их мощные архетипические модели вступили в ожесточенную борьбу с той социально-политической моделью, рожденной в мединской общине во главе с Божьим пророком, мир ему, и с которой потом они вышли из Аравии покорять мир. Всё провиденциально, и то, что после той ослепительной вспышки непосредственной истины, которой являлась первая община, наступили века деградации, должны нас подтолкнуть на правильные выводы.

Безусловно, что власть и не есть просто «управление», просто исполнение функции. И тут более сложное, метафизическое понимание этого феномена. Оно скорее подразумевает выбор проекта, который человек, как носитель власти будет манифестировать собой. Ведь человек, который встал на путь причастности к истине есть халифа, наместник на земле, он коронованный Адам. Прямыми потомками по крови и по миссии Адама, алейхи салям, являются пророки. Пророки посылаются в этот мир, как правило, когда в очередной раз дискурс Откровения подвергается искажению со стороны иерократии (жречества). Т.е., как мы уже сказали, энтропия, естественная инерция этого мира стремится к уничтожению импульса противостоящего ему, т.е. импульса исходящего от Духа. По этой причине, через свой инструментарий силы Рока пытаются подавлять и скрыть подлинный пафос религии откровения, пророков Аллаха. Эта негативная установка будет упразднена в тот же миг, как умма будет готова к явлению Махди и Исы, да будет над ними мир. Махди и Масих, как не хватающий реагент произведут в бытии мгновенную бурную реакцию, тем самым облагородив мир до неузнаваемости. Явление пророков в мир символизирует собой обещание Аллаха страждущим, утешение тем, кто пребывает в томлении по подлинному Величию.

Вопрос власти в метафизическом ключе особо выделен в Священных текстах. Всевышний ясно обозначил всех тех, кто пользуется положением царя и властителя. Что примечательно, в Священном тексте слово Малик (как царь) применительно уже к творениям очень часто имеет отрицательную коннотацию. Например, мы читаем в Коране:

«Она сказала: «Когда цари вторгаются в селение, они разрушают его и превращают его самых славных жителей в самых униженных. Вот так они поступают». [27:34]

Эти слова, которые произносит царица Савская, характеризуют вполне нормальное поведение любого царя, его эталонные характеристики. Т.е. Священный текст нам открыто говорит о природе власти, просто выражая это прямым текстом, не прибегая к всевозможным метафизическим схемам, образам и отсылкам, к которым в данный момент мы вынуждены прибегать.

В исламе, не смотря на наличие у Всевышнего «врагов» в среде власть имущих, лишь сам Аллах является подлинным царём (Малик аль-Мульк) – Властелин Власти. Однако нельзя, исходя из подобных пассажей про «врагов», сводить всю картину мира к дуализму борьбы земного и небесного, равно как и к монизму и манифестанциализму, которые являются заблуждением и реакцией естественного человека на любой сакральный текст, который он пытается интеллектуально «переварить». Имеет место сложная схема, в которой Абсолютный Субъект реализует свой замысел через тварных акторов-антагонистов. Нет никакой символической связи между царем на земле и небесным царством и издаваемыми им декретами. Статус земных царей — лишь самозваные временщики, чьё пребывание в качестве правителей является просто результатом намеренного допущения Всевышним Аллахом ради высшей цели. Подлинная же власть неотделима от подлинного Величия, которое может быть атрибутом лишь инстанции самодостаточной и не нуждающейся.

 ‘Абдуллах ибн ‘Умар (да будет доволен Аллах им и его отцом) передаёт, что Посланник Аллаха (мир ему и благословение Аллаха) сказал: «Аллах свернёт небеса в Судный День, а затем возьмёт их Правой Рукой и скажет: “Я — Царь! Где же тираны? Где высокомерные гордецы?” А потом Он свернёт семь земель и возьмёт их Левой Рукой, и скажет: “Я — Царь! Где же тираны? Где высокомерные гордецы?”» [Бухари, № 6519; Муслим, № 2788; Ибн Маджа, № 198].

Ведь неспроста это вопрос, который будет оглушать на тот момент уже чистое небытие, обращён именно к правителям, к царям. Посрамление бытия повлечет за собой посрамление власть имущих. Только в тот День власть поистине будет принадлежать Тому, Кому она и должна принадлежать, и на самом деле всегда принадлежала и принадлежит.

Мы уже упомянули, что социализация бытия, их отождествление, не оставляющее зазора, есть естественный этап в циклической системе. Однако нужно помнить, что есть закономерность бытия, которое заложено Аллахом, а есть приказ Аллаха, который диктует логику, идущую вразрез деструктивной закономерности бытия. Да, наша традиция говорит о деградации мира и общества, однако, есть хадисы в которых ясно указано, что всегда будет победоносная группа. Группа людей, которая связывает свою миссию, свой внутренний порыв с перспективой несомненного торжества великой инобытийной реальности. Но это совсем не о тех нескольких тысяч «святых» в белоснежных одеждах, высших посвящённых, которые переходят из цикла в цикл и о которых нам толкует Традиция. Речь о совершенно других людях с совершенно противоположными установками. Исламский дискурс с самого начала и до последнего дня в оппозиции к статусу-кво. Есть в Священном Коране в сура аль-Бакара такой аят:

Когда им говорят: «Не распространяйте нечестия на земле!». — они отвечают: «Только мы и устанавливаем порядок». [2:11]

Есть очень много мнений на счет этого аята, многие сподвижники сказали, что он обращён к лицемерам. Но размышляя над текстом, нас не покидает ощущение, что имеет место критика ни столько пороков неких отдельных мелких двуличных людей, даже если имеет место как бы такой собирательный образ фарисея, некий абстрактный «лицемер». Возникает мысль, что подобного рода обличительная речь Всевышнего может быть направлена скорее на разоблачение чьей-то масштабной социальной манипуляции по подмене фундаментальных ценностных ориентиров, чьей-то порочной и двуличной политической программы, можно сказать. Возможно, что эти слова обращены к фигуре (или фигурам) более серьёзным, влиятельным и системным, нежели каким-либо отдельным порочным личностям.

В обществе всегда есть правитель (или правящий класс), который представляет собой фигуру замыкающую общество полностью своим главенствующим статусом. Он (или правящая элита) его символизирует, задает его тенденции. Будучи вверху, эта инстанция проецирует на подданных свои установки. Ведь только правителям по статусу под силу что-либо «распространять по земле», сеять великое смятение и смуту в сердцах обычных людей. Это может быть всего лишь догадкой, Аллаху алим.

Но интересен один риваят, связаный с данным аятом и который передают Ваки‘, ‘Иса ибн Йунус и ‘Асан ибн ‘Али от одного из великих сахабов, а именно от Сальмана аль-Фариси, да будет доволен им Аллах, где его спросили об этих словах Аллаха и он сказал: «Относящиеся к этому аяту еще не пришли». Ибн Джарир передал по другой цепочке от Сальмана аль-Фариси, что тот сказал об этом аяте: «Эти еще не пришли». Знал ли этот сподвижник от пророка какую-то информацию о грядущих событиях и новых порядках, не известно. Примечательно, что Сальман, да будет доволен им Аллах, присутствует практически во всех цепочках преемственности (сильсиля) как носитель особого сакрального знания, которое он, наряду с очень немногими сподвижниками, получил от посланника Аллаха, алейхи саляту уас-салям. Сам пророк неоднократно хвалил его за проницательность.

В наше время мы стали свидетелями того, как глобальное общество и его универсальный и безальтернативный порядок теперь спроецированы на человеческое бытие, что являет собой факт тирании в инфернальной форме. Онтология буквально поглощена социальным фактором, зазора практически не осталось. Сегодня нам настоятельно навязывают представление о тождестве между интересами социума и благом как таковым. Т.е. речь идет даже не о грубом искажении и перевирании, а о фундаментальной подмене понятий. Логика социума и смысл слились и стали тождественными понятиями. Это ментальная диверсия, которая создает очень нездоровую атмосферу угнетения для многих сознательных людей. В первую очередь для верующих, которых принуждают признать человеческий социум верховным божеством, идолами которого выступают деньги, ценности индивидуума, общественный интерес и т.д. Такого не было даже при фараоне, от которого всегда можно было сбежать хотя бы в пустыню. В наше время в образе тирана выступает  сам социум, который чтит сам себя единственным благом и готов раздавить любого, кто выступит против его законов и его «порядка». У современного человека, зараженного идеей замкнутости смысла человеческой жизни на самом себе нет никаких аргументов против доводов современного социоориентированного порядка. Он разучился видеть смысл вовне сугубо человеческих гуманистических ценностей. А такая ситуация требует вызова, не имеющего ничего общего с чисто человеческими ценностями.

В связи с этим хочется отметить, что не смотря ни на какие манипуляции или перетолковывания, сама история ислама демонстрирует непримиримый пафос, всегда входит в конфликт со своими усмирителями и проступает религиозными манифестами и тысячами беспокойных и неугомонных сердец, алчущих смысла, отсылающего к каким-то запредельным перспективам, которые могут быть выражены только языком теологии.

Она всегда против течения: при Традиции она против традиции, а при либерализме против либерализма. Мне кажется, что соотнося исламский дискурс с либеральным дискурсом или традиционализмом, мы можем представить себе определенную формулу. Выражаться она будет примерно в следующем виде: между Исламом в его чистом виде и традиционалистской парадигмой 99% идентичности, но 1% существенного различия, однако этот один процент фундаментально влияет на всю конструкцию, определяя её политический вектор и делая эти два дискурса разными и враждебными, при внешнем сходстве. Если же мы проведем соотношение между исламом и либеральным дискурсом, но только в его подлинном изначальном освободительном и нигилистическом пафосе, то заметим, что при 99% кардинальных отличий, 1% — это сходство, которое как раз выражено в дискурсе освобождения, хоть в нашем дискурсе он существует в ином, теологическом ключе, в духе эсхатологии.

Исламский дискурс, безусловно, в своей глубокой внутренней природе несет колоссальный заряд свободы, почти невыносимой для самого человека в его «глиняном» статусе. Свободы, которая не имеет ничего общего с освобождением от каких-либо обязательств, ликвидацией экономической эксплуатации и прочего либерального нытья. Этот заряд сопряжен с определённого рода неудобными для естественного человека вопросами, с острыми моментами его бытия, для которых дается разрешение в весьма некомфортных формах.

Нам нужно понять, хоть это и будет сложно, что подлинный политический ислам переносит нас в совершенно другую ментальность, другое ощущение себя в мире. Это не имеет ничего общего с комфортом и оптимизмом, ни с елейным духовничеством, ни с циничным нигилизмом и индивидуализмом. Ведь фикх и шариа представляют собой важный столп, содержащий в себе уравновешенные правила, заложенные Творцом для сдерживания и воспитания своего нафса. Закон и законничество, которые в своих основах стоят на неких незыблемых и неизменных «небесных» символах не свойственен чистому авраамическому монотеизму, не свойственен исламу. Гейдар Джемаль говорил о шариате как о законе, который подобен уставу при армии. Он подобен уставу, который облагораживает воинов и позволяет им действовать в унисон, синхронно. Потому как, мы говорим не об индивидуальном волении, а общинном делании. Иными словами, это сдерживающий фактор, не позволяющий восстанию стать неуправляемым волюнтаристским буйством. Безусловно, есть в исламе и более глубокий уровень, который напрямую связан с практикой преобразования нафса, однако, если вы обратите внимание, то поймёте, что в своей основе это имеет мало общего с языческими или христианскими и иудейскими аскетическими эзотерическими практиками.

История монотеистической традиции знает много периодов, подъемов и падений. В частности, ислам хотели соединить с национальной идеей и выходила сплошная джахилия. Пытались подогнать под либерализм и светский гуманизм – опять какое-то непотребное кривляние. Возможно это делается из добрых побуждений, однако, источник этих добрых побуждений весьма неясен. Руководствовались ли этими побуждениями в мединской общине? Возможно. Но там скорее имело место безоговорочное следование приказам Аллаха, которые на тот момент беспрепятственно и без лишних инстанций поступали к верующим. И самое интересное, что все эти новомодные тренды делают одно и то же — совершенно отсекают эсхатологический пафос ислама. Т.е. это сознательная стратегия борьбы с одним из самых центральных наряду с Таухидом принципом – возвращения к Аллаху, торжества правды Аллаха, Его Лика, кроме Которого никакой оппозиции не останется. Сегодня нам нужно вернуться к тому восприятию своего особого центрального назначения в мире, но уже с учетом того, что прямого и непосредственного указания «с небес» не будет.

А это значит, что мы должны воспринять теологический дискурс не как  набор схоластических положений, сугубо ритуальных вопросов или рецепта для счастливой и гармоничной жизни, а как  методологию, которая в себе содержит инструменты описания абсолютно всего. Это активная позиция, для которой не актуальна апелляция к замкнутому в себе гуманистическому человечеству, или ориентация на извечно всё консервирующую клерикальную касту. Активная позиция предполагает в первую очередь интеллектуальную экспансию в поле дискурсов, на территорию других методологий, их деконструкцию. Но в виду специфики, это не может ограничиваться лишь философией, метафизикой или сферой эзотерики. Религиозная методология, должна охватывать и описывать это всё. Описывать их истоки, демонстрировать их пределы, указывать на те тупики, к которым они пришли. Такая интенсивная интеллектуальная работа станет необходимым заделом на поприще активной подготовки к ахыр аз-заман, чтобы быть в состоянии следовать приказам Махди.

Говоря о политике, мы не можем избежать темы насилия и её огромной роли в судьбе бытия. Насилие, как атрибут власти и политики, всегда воспринимался весьма органично. Право на насилие, в виде скипетра передавалось народом своему правителю, который, однако, если неправомерно его использовал, мог очень сильно пожалеть. Левиафан был вызван к жизни именно инициативой тех, кто соглашался ради порядка и благосостояния пожертвовать частью свобод и дать право государству на принуждение. Сегодня государство получило карт-бланш на насилие, т.к. оно отождествлено с самим порядком и благом. Выход против правительства есть выход против религии общества, денег, принципа социального благополучия, «нормальность» как таковой. Современная политическая традиция стремится минимизировать присутствие насилия в политическом поле, доказать, что оно представляет собой некий рудимент, атрибут отсталости.  Но на самом деле, насилие не есть нечто отдельное от человека и его исторической судьбы. Они повязаны и бесполезно пытаться строить некое тепличное пацифистское общество. Вражда – отец вещей, и политики в первую очередь. Нет другой такой сферы, где бы настолько сильно и концентрированно присутствовали такие полярные токи, разногласия, конт-позиции. Если политическая позиция не предполагает конфронтации, принципиальной борьбы до конца – то это не политическая позиция, это пародия.

Но всегда существовало огромное количество факторов, блокирующих такой категорический подход. Одной из блокирующих политическую инициативу проблем является геронтократия. Это болезнь языческих обществ, которая, к сожалению, органично вплелась в тело уммы. Обычаем пророков было борьба с этим явлением, взятие этой социальной категории под контроль.  Об этом есть целая статья, не хотелось бы повторяться. Одной из серьезнейших и сложнейших социальных проблем в исламском мире является слишком сильное влияние на общество старчества. Как результат, в умме превалируют ценности, основанные на вульгарной мещанской интерпретации феномена опыта, а такие сугубо женские атрибуты как стабильность, предсказуемость, мудрость воспринимаются как универсальные в виду того, что они презентуются в качестве самого важного знания. Вторым фактом, наверное, даже ещё более печальным, является то, что именно старческий статус связывается в общественном сознании с миром загробным. Их образ почему-то приобретает железную символическую связь с последней истиной —  смертью, хотя логичнее было бы ассоциировать преклонный возраст скорее с гибелью, с тлением и угасанием. Мы из истории ислама знаем, как некоторые старые сподвижники молодились, совершенно не удовлетворяясь каким бы то ни было старческим статусом.

Мы подошли к такому времени, и это особенность нашего времени, когда ни у какой идеологии нет прочного онтологического основания. Каждая политическая позиция есть просто выражение некой группы людей, которым эта позиция присуща рандомно, а соответственно и сменяема. Для нас, это возможность утвердить свой взгляд на мир и установить его господство. Внешняя тьма, как бы она не была тотальна, не оспорит силу, которая сильнее её самим фактом своего наличия и оппозиционного характера. Утверждение, существующее сверх Данности – это самое важное, Откровение сильнее бытия и небытия, т.к. находится вне этих категорий, пребывает в вечном завете с Непостижимой Истиной. За этим импульсом следует этика долженствования.

Возможно, имеет смысл обратить внимание на преодоление постмодернистской клоунады через настаивание в апеллировании к символам, которые будут интерпретированы фундаментально по-новому. А это станет возможным после того как мы введем новую центрирующую на себе инстанцию в лице абсолютно реального сознания, настаивающая на себе природа которого нас будет отсылать к некой истинной Подлинности. Это определенное снятие постмодернистской несерьезности с символов, знаков, фигур и т.д. Ведь все они всегда несут в себе некое влияние на реальность и вызывают рефлексию, если их правильно встроить и придать верный статус в общей картине.

Будучи общиной в центре мира, мы должны находиться на некотором удалении от любых видов символизма, принципов «почвы и крови», ценностям современного глобального социума. Нам нельзя искать опору в каких-то нынешних политических трендах или идеях минувших поколений,  они все канули в лету и просто стали достоянием своих поколений. Надвигающийся глобальный кризис, по все видимости, будет сочетать все себе очень много аспектов: и экономических и гуманитарных и экзистенциальных. Это будет супер-кризис, который явит накопившиеся до предела противоречия, и если мировой улице хватит сил восстать, а политическому исламу сформировать понятную для всех методологию по крушению мирового порядка, то мы значительно приблизимся к своей цели, к явлению имама Махди, к ахыр аз-заман.

АЛИ ГАРИБОВ

Расскажите друзьям:
Наверх