Новость о прошедших телефонных переговорах Путина и Трампа, которым предшествовало молниеносное посещение Москвы спецпредставителем американского президента по Ближнему Востоку Виткоффом, всколыхнув медиапространство, оставила больше вопросов, чем ответов. Вроде бы наметилась разрядка (против чего свидетельствует последовавший за отъездом американского эмиссара из Москвы массированный обстрел Киева: это такой ответ на «условия мира» от Трампа?), но ликование отдельных комментаторов, подчеркивающих персональную роль обоих лидеров, в обход второй стороны конфликта и без консультаций с союзниками напрямую вершащих судьбы планеты, диссонировало с законными вопросами отдельных скептиков: почему в Москву летал спецпредставитель Трампа по Ближнему Востоку, а не специально им назначенный для переговоров по украинскому треку Келлог? Почему встреча намечена в Саудовской Аравии? Зачем, наконец, в синхрон с Трампом Путин беседовал с «временным президентом» Сирии Джулани?
Тут вырисовывается связка “Ближний Восток – Европа”, обсуждавшаяся Трампом и Путиным в течение полуторачасового телефонного разговора. Но что может предложить РФ по Ближнему Востоку? После свержения Асада ее влияние здесь минимально, новые сирийские власти разворачивают российские конвои и блокируют базы. Мог ли Трамп, как ранее Обама, предложить России взвалить на себя ответственность за Сирию в обмен на (неслучившееся тогда и маловероятное сейчас) снятие санкций?
Хорошо, но в текущих условиях повторить «спасение рядового Асада» десятилетней давности представляется проблематичным, и не только из-за самоустранения Асада, но прежде всего из-за самоустранения Ирана, взявшего тогда на себя основную тяжесть боев «на земле». Да и что Трамп может предложить взамен? Сдать Украину? При всем его бахвальстве, в сложившихся обстоятельствах это невозможно — слишком много интересантов, и прежде всего европейских, в том, чтобы Россия не вышла на рубежи НАТО на его восточном фланге. Заморозка конфликта на актуальных позициях? Это никак не может устроить Москву, так как будет означать фактическое поражение, полный провал «спецоперации», начатой для возвращения утраченных после распада СССР позиций в Европе.
При таком развитии событий авторитет «сильнейшей военной державы» окажется необратимо подорван, что откроет перспективы экзистенциальных угроз уже на других, помимо украинского, направлениях — например, на Балтике, в Арктике или южном Кавказе. Если будут достигнуты договоренности о закреплении сторон на сложившейся ЛБС (линии боевого соприкосновения — прим.ред.) с гарантиями США и (или) НАТО, западная граница России окажется надолго (или навсегда) зафиксированной на рубежах XVI–XVII веков, т. е. эпохи Ивана Грозного, причем по итогам самого масштабного межгосударственного конфликта в Европе со времен Второй мировой войны, что усугубляет ситуацию.
Украина же, под видом «принуждения к миру на навязанных условиях» большими внешними игроками, получает не-поражение, что в ее случае означает победу: выстояв в тяжелейшем трехлетнем противостоянии на поле боя с (некогда) самой могучей армией континента, она понесет незначительные территориальные потери, сохранив узловые центры — Одессу, Запорожье, Днепр, Харьков, и возможность создавать угрозы на большую глубину как присоединенных, так и международно признанных территорий РФ.
Со времени встраивания России в затеянную Западом «глобальную войну с террором», на деле являвшуюся спецоперацией по установлению контроля над «глобальным югом», оставшимся без поддержки после ликвидации СССР, Россия, вроде бы наследовавшая Советскому Союзу и в этом качестве получившая значительный кредит доверия от всей советской клиентеллы, постепенно лишалась полноценных союзников. Запад отводил ей роль своего агента по упрочению контроля над «третьим миром», и эта, скажем прямо, неблаговидная функция отторгала от Москвы преданных, проверенных десятилетиями партнеров.
Набег на Казахстан буквально в канун начала «денацификации» призван был подтвердить возможности Москвы в качестве «агента запада», что, по мысли авторов «денацификации», должно было по меньшей мере смягчить эффект от нее или даже предоставить карт-бланш. Но кремлевские стратеги просчитались в главном: нельзя затевать наступление на одном направлении без прикрытия на другом. Это сродни войне на два фронта. Недаром ведь в течение всей Второй мировой войны предметом неустанной заботы Сталина было соблюдение Японией нейтралитета: с этой целью ещё до нападения Германии проводилась значительная работа по налаживанию связей в Китае — как с Гоминьданом, так и с КПК, чтобы в случае необходимости задействовать их для сковывания Квантунской армии, и японцы знали об этом.
И после, когда союзники уже поделили мир, Сталин отлично понимал важность оси «Москва — Пекин», ибо граница на западе остается незащищенной, пока не удастся создать пояс безопасности из нейтральных стран от Финляндии до Греции (план по «финляндизации Европы»), который не состоялся ни при его жизни, ни после смерти: ФРГ была принята в НАТО в 1955 г., и стало ясно, что американцы назначили Европе судьбу площадки для конфронтации с СССР. Поэтому такой союзник, как Китай, приобретал стратегическую важность, являясь одновременно и тылом, и коннектором с Азиатско-тихоокеанским регионом, предоставляя точки входа в чувствительные зоны влияния противника.
Только наследники Сталина оказались не сильны в вопросах геополитики. Рассорившись с Китаем, при этом не сумев выстроить «пояс безопасности» в Европе, они создали проблему «стратегической уязвимости» страны, которую не смогли решить до самой ее ликвидации.
Попытки конечно были. Цель «советской авантюры в Афганистане» была совсем не авантюрной — установление сухопутного коридора в Индию через оккупированный Кашмир: Индия предполагалась на замену Китаю в качестве стратегического партнера на «глобальном юге». Как известно, ничего из затеи не вышло — и не только потому, что Афганистан оказался не по зубам СССР: просчет был в том, что Индия прочно встроена в британскую орбиту, и выбить оттуда ее не удается даже США (кстати, поэтому же завиральные идеи о превращении Индии в «мастерскую мира» вместо Китая заведомо обречены).
Возвращаясь к упомянутому выше Ивану Грозному, после присоединения Казанского ханства (отцу Ивана — Василию III — хватало ума не делать этого, что позволяло без больших затрат поддерживать восточного сателлита в состоянии стратегического тыла) Русское царство осталось практически без союзников против запада, и ось безопасности, заложенная еще Чингизханом, была нарушена. Иван понял это не сразу — он так же, как нынешние правители РФ, пытался встроиться в западный проект на правах равного партнера (вспомним сватовство к Елизавете Тюдор и попытку занять вакантный польский трон, — а между прочим, чтобы стать королем Польши, ему бы пришлось принять католичество! «Краков стоит мессы?»).
Однако, ровно так же, как и в нашу беспокойную эпоху, запад отказался признать русскую элиту равной себе, даром что по материнской линии Глинских Иван относился к литовской знати. Грозный пытался выправить положение через восстановление разрушенной им же связи с Чингизидами, когда в 1575 г. венчал царем Московским Симеона Бекбулатовича, Касимовского хана и наследника султана Ногайской орды; однако эти метания уже были бесполезны. Продлившаяся четверть века Ливонская война с тогдашним «консолидированным западом» была проиграна.
Ну, а что случилось потом — все помнят: гибель династии, смута, нашествие западных прокси на Москву и многолетняя внутренняя рознь…
МУРАТ ТЕМИРОВ
