10.09.2026
Есть тема, которая сегодня касается очень многих и звучит всё громче — беженство, мухаджирство, политическая борьба. Мы уже говорили об гураба, о сторонниках мухаджирства, о хиджре как важнейшем концепте ислама и монотеизма в целом. Но сегодня я хочу взглянуть на это с другой стороны — с точки зрения западных концептуальных канонов. Чтобы те, кто апеллирует к этой системе ценностей, поняли: отношение к людям, ищущим приют, не менее важно здесь, чем в исламе. Христианская цивилизация изначально строилась на взаимоуважении, на гуманности — но не языческой, а на той, что признаёт человеческое достоинство, не спрашивая, откуда человек прибыл.
Однако мы видим, как определённые силы сознательно разгоняют иную логику. В Европе, а в Соединённых Штатах уж подавно, когда к власти пришли трампошизоиды, зазвучало: мигрантов нужно унижать, притеснять, давить, относиться к ним как к скоту, как к людям второго или третьего сорта. Этому необходимо дать концептуальный ответ. Потому что такие поползновения — мягко говоря, преступны, а по сути — геноцидны. Это ущемление людей лишь за то, что они оказались в состоянии немощности: в их странах идут катаклизмы, войны, а где-то просто Запад в своё время проводил колониальную политику и поддерживал диктаторов, которые что хотели, то и творили. Люди стали заложниками этой ситуации.
Запад шёл туда как имперский фактор, а потом, объявив о глобализме и общечеловеческих ценностях, выяснил: для кого-то эти ценности не работают. Только потому, что они из стран третьего мира, потому что у них другой цвет кожи, другой социальный статус, нет денег, нет паспортов, они не знают языка, они не образованы — ведь на их землях идёт война, и им просто не до учёбы. Они выживают. Не до жиру — быть бы живу.
В XIX веке мир охватило движение за отмену рабовладения. В конце и начале XXI века его аналогом стала глобальная борьба в защиту жертв насилия. Войн стало больше, они чудовищны, с миллионными жертвами, с ядерным, химическим, бактериологическим оружием. Но отличие в том, что теперь жертвы хотят получить голос, возвысить его в глобализированном мире. Нас убеждали: глобальный мир — это хорошо, это перемещение и равенство. Но эти люди имеют право на историческое признание и память. Их голоса сильны, потому что новое переселение народов, подобное Великому переселению III–V веков, происходит на наших глазах. И этот новый мировой этос, новая этика рождаются из необходимости искать защиту — защиту достоинства и жизни.
Глобальные тираны, которых поддерживают трамписты, не прекращают преступлений против своего народа. Своим они его считать не должны, но заявляют: «Мой народ — что хочу, то и сделаю», как говорили сатрапы и диктаторы. Казалось, с уходом модерна и тоталитарных обществ это исчезло. Оказывается, нет. Социальные преобразования не везде изменили жизнь к лучшему. Идеология насилия, неравенства, несправедливости до сих пор существует — и стоит крепко.
Само понятие миграции сегодня обозначает два противоположных принципа. Перемещение людей в пространстве бывает добровольным и принудительным. В добровольной миграции люди — активные субъекты: хотят сменить место жительства, улучшить жизнь, климат не подходит. Это естественно. А есть миграция вынужденная, когда политическая ситуация понуждает людей либо сменить место, либо подвергнуться преследованиям и опасности. Кого-то изгоняют, как палестинцев, как рохинджа, как украинцев. В Африке таких случаев множество: люди даже не бегут — их просто выселяют.
Если добровольная миграция была естественным элементом колониализма, переселенческих движений из Европы в Соединённые Штаты — цивилизацию мигрантов, — то иммигранты располагают документами и деньгами, чтобы пересечь границу, найти прибежище, работу, положение. Они не маргиналы, они вписались. Пассивная, вынужденная миграция происходит в иных условиях. Она ставит под угрозу происхождение, идентичность и саму жизнь. Наносится сразу несколько ударов: угроза жизни, угроза происхождения — вот он родился на Рохиндже, и уже этот факт преступление. И идентичность подвергается остракизму: он носитель ценностей, которые не устраивают Трампа. Тот своим указом ввёл ограничения для десятков стран, от Сомали до других, назвав их «дерьмовыми».
Что это, как не отношение? Человек, чьи предки мигрировали в США из Германии, — ведь эти люди вынуждены мигрировать потому, что пространство жизни перестало существовать. И не в последнюю очередь потому, что имперские державы развернули там ситуацию, где жить невозможно. Отчаянная ситуация высекает импульс, появляется возможность перебраться — но это пассивная формула миграции.
Один немецкий мыслитель выразил её так: чужой становится тем чужее, чем он беднее. Чем ты беднее, чем меньше у тебя статуса, тем более чуждым ты становишься для принимающих. А если ты приехал с деньгами, со статусом — бывший генерал, министр, учёный, артист, футболист, — тебя примут с объятиями. Но люди бегут, когда есть война, преследование, когда будущее детей лишено перспективы. Уходя, они оставляют частицу национальной и социальной идентичности, выпадают из правовой системы, становятся лицами без гражданства. Формально они вне закона, вне защиты государства. Они испытывают весь ужас унижения человеческого достоинства. В Германии это называется Menschenwürde — человеческое достоинство, важнейший элемент защиты: никто не имеет права его унижать. Но на практике это не так.
Известный итальянский мыслитель Джорджо Агамбен, чьи идеи я очень ценю, говорил: существование беженца — приходящее, оно ведёт либо к нейтрализации, либо к репатриации. Беженца ставят в условия, где он должен раствориться — что не всегда легко, — либо «с вещами на выход». Есть переходные формы, но они незначительны или применяются в странах, которые можно пересчитать по пальцам. По Агамбену, постоянный статус человека не предусмотрен законодательствами национальных государств. Вроде глобальный мир, человек человеку брат — не кровно, а высоко, пафосно. Но вне государства беженец незащищён.
Есть Всеобщая декларация прав человека, но она не действенна, пока права не гарантируются политическими институтами. Декларативно она звучит хорошо, но пока конкретные институции не начнут её применять, говоря, что у них есть более важные приоритеты — защита своих граждан, — ничего не изменится. А то, что мы натворили в Африке, где столетиями убивали, уничтожали, добывали ресурсы, — теперь их положение. И вместо ответа: «Пусть сами разбираются».
Ханна Арендт, философ, ученица Хайдеггера, писавшая о тоталитаризме, сказала: весь перечень прав человека можно свести к одной формуле — праву иметь права, хоть какие-то. Признание этого факта — важное продвижение. Каждый человек имеет право по определению. После Второй мировой войны право на обладание правами вошло в конституции многих стран Европы, где права человека зафиксированы как права граждан. Но с правовой фиксацией связаны проблемы. Государство суверенно и может распоряжаться конституцией как хочет: ограничить права или отменить их.
Возникает субъект государства, который начинает доминировать над принципом человека как субъекта. Вот он конкретный, вот я, вот другой, Джон, Смит, Мухаммад, Ли. А государство безлично, у него нет формы ответственности. И когда оно во имя общества, народа, граждан идёт на ограничения и закручивание гаек, первыми страдают права этнических и религиозных меньшинств. Это приводит к эксцессам и потоку беженцев.
Тема крайне серьёзная. Исследователи, профессионально занимающиеся вопросом, говорят: статус беженцев претерпел драматические изменения. Само понятие не всегда точно описывает происходящее. Беженцы — те, для кого нигде нет пристанища, нежелательные, нежеланные. Они стали валютой в торговле индульгенциями, ходовым товаром.
И ещё одно. Это часть цивилизационного кода, социального пространства. Основной мотив многих псалмов — взаимосвязь бегства (Flucht) и прибежища (Zuflucht). Бежит и прибегает, получает убежище. Слова однокоренные. В Ветхом Завете, в 30-м псалме, есть известна молитва Давида, в которой он просит у Бога надежной защиты и спасения от преследующих его врагов: «Будь мне каменной твердынью, домом прибежища, чтобы спасти меня; ибо Ты каменная гора моя и ограда моя; ради имени Твоего вводи меня и управляй мною. Выведи меня из сети, которую тайно поставили мне, ибо Ты крепость моя. В Твою руку предаю дух мой; избавь меня, Господи, Боже истины. Ты укрываешь их под покровом лица Твоего от мятежей людских, скрываешь их под сению от пререкания языков».
И в этом же ракурсе кораническая сура “Ат-Тин”: “И этим городом, (Меккой), что (так великолепно) безопасен” — безопасный не в смысле комфорта, а в смысле пристанища, крепости от врагов — важная составляющая единобожия.
Вот почему тема мигрантов, права на жизнь и прибежище — не узкая политическая конъюнктура. Это вопрос о самом человеке, о его достоинстве, о праве иметь права. И Запад, если хочет оставаться Западом в высоком смысле, должен отвечать не унижением и не закручиванием гаек, а признанием: человек — не скот, не второго сорта, не валюта в торговле индульгенциями.
Человек — тот, кто ищет прибежища, и само это искание уже требует защиты.
РУСЛАН АЙСИН
10.09.2026
Подключите эксклюзивный VPN-POISTINE. Надежный. Безопасный. Наш
