17.09.2026
Развилка античного мира
Кристофер Нолан снимает «Одиссею», и это не случайно. Западная цивилизация периодически возвращается к этому сюжету не потому, что он красив или трагичен — таких сюжетов у неё много, — а потому, что в нём зашифрован её собственный код. «Одиссея» есть автопортрет либерального Запада, его зеркало и его миф о самом себе. И чтобы этот код увидеть, нужно вернуться к моменту, когда античный мир прошёл через бифуркацию и разделился на три расходящиеся линии.
«Илиада» — это осада Трои, гибель героев, ярость Ахиллеса, падение Приама, смерть Париса. Это финал одного мира и его героического слоя. А «Одиссея» — это уже другой мир. Это долгий путь домой одного из уцелевших, того, кто выжил не потому, что был лучшим воином, а потому, что был “многопутным”.
Гомер даёт своему герою характеристику polytropos, и её никак не могут точно перевести на другие языки: «хитроумный», «многомудрый», «многоопытный» — всё это лишь приближения. Буквально это «многопутный», то есть тот, у кого много путей, много выходов, много уловок. В черкесском есть слово, которое можно передать как «многозадый», — тот, кто умудряется выйти из любой ситуации, угодив если не всем, то многим. Вот это и есть Одиссей.
Ахиллес такой характеристики лишён. Ахиллес — это цельная, воплощённая ярость, у него один путь и одна судьба (с которой он к тому же вступает в единоборство, бросая вызов небесам: напомню, что стрелу Париса в пяту Ахиллеса направил лично Аполлон (Иблис), таким образом отомстив тому за мятеж против “воли небес”, т.е., в переводе с антично-языческого, своей воли). Он не ищет обходов и не приспосабливается. Он двигает историю тем, что противостоит инерции бытия и, преодолевая её, идёт вперёд. Герой в античном понимании — это тот, кто своим прямым действием прошибает материю. Одиссей же — не герой в этом смысле. Одиссей — приспособленец. Он живёт в бытии, скользя по нему, как водяная струя находит выход между камнями. Он не борется с роком, он ищет в нём лазейки.
И вот в этой развилке — между Ахиллесом и Одиссеем — рождается один из главных водоразделов европейской истории. Ахиллес есть архетип радикального клуба, того, кто верен своему призванию до конца и погибает на этом пути. Одиссей есть архетип клуба либерального, того, кто выживает любой ценой и не гнушается никакими средствами. А есть ещё третий — Эней. Троянский принц, уцелевший из Трои, добравшийся до Апеннин, основавший там ряд городов и ставший родоначальником римской аристократии. Род Юлиев вёл свою родословную от Энея, и многие знатные фамилии Италии по сей день возводят себя к нему. Эней — это архетип клуба традиционалистского, того, кто хранит наследие и передаёт его дальше. Три линии — Ахиллес, Одиссей, Эней — это три способа быть в истории.
Многозадый в руках женщин
Стоит присмотреться, и мы увидим: «Одиссея» — это по существу феминистский текст. Троянская война начинается из-за женщины. Casus belli — это Елена. Уже одно это выглядит странно: воевать десятилетие ради одной женщины. Но троп «все беды из-за женщин», позднее многократно тиражированный, апеллирует именно сюда. Мир «Одиссеи» — это мир, в котором правят женщины. Ахиллеса нет, Париса нет, Приама нет, Троя лежит в руинах. Уцелевшие мужчины — либо Эней, который уходит основывать другую цивилизацию, либо Одиссей, которого женщины передают из рук в руки, как переходящее знамя.
Одиссей всю свою «Одиссею» находится во власти женщин. Он попадает то к одной, то к другой, и каждая держит его, пока не отпустит к следующей. Его многомудрость — а это слишком комплиментарное слово, точнее сказать «многозадость» — помогает ему в этих переходах, но не освобождает его. Он стремится к Пенелопе, к своей изначальной женщине, но и Пенелопу тем временем осаждают соседние цари, и это она делает выбор, а не он. Матриархальный мир, в котором мужчина — игрушка, а женщина — хозяйка судьбы.
Именно поэтому фигура Одиссея трагична. Он вроде бы всегда добивается своего, но он рыдает, клянёт свою судьбу, стенает на очередном берегу в очередном плену. Он понимает свою ущербность по сравнению с Ахиллесом и по сравнению с Энеем. Он выжил, но выжил ценой того, что перестал быть героем. И вот в этой ущербности, в этой стыдной хитрости, замаскированной под мудрость, и заключается автопортрет либерального Запада. Западная цивилизация отзеркаливает себя от Одиссея, потому что чувствует в нём родственную породу — породу тех, кто выкручивается, кто скользит, кто уживается с любым роком, лишь бы не погибнуть. Ахиллес не для них, Ахиллес их пугает. Эней им далёк, потому что Эней — про наследие, а у либерального мира наследия нет, он им гнушается. Остаётся Одиссей. Отсюда и постоянные возвращения к этому сюжету, отсюда и Нолан.
Раскольников и мистер Уайт: два «Преступления и наказания»
Второй сюжет, который просится в этот ряд, — параллель между «Преступлением и наказанием» Достоевского и сериалом «Breaking Bad». Все знают этот сериал, он поставил исторические рекорды по оценкам и просмотрам; американцы сделали своё «Преступление и наказание». Внешняя схема совпадает почти буквально: смертельно больной человек — а Раскольников, напомним, тоже болен чахоткой и с высокой вероятностью должен умереть, — решает выйти за пределы ограничений, наложенных на него системой. Дальше начинаются различия, и различия эти концептуальные.
Американцы, естественно, развили сюжет протестантским образом. У мистера Уайта мотивация — деньги. Оставить семье средства к существованию, обеспечить, чтобы после его смерти жена и дети не бедствовали. И этот мотив разгоняется до предела: учитель химии становится крупным наркобарыгой, потом фактическим главой наркокартеля, потом почти монополистом. А в финале он признаётся, что делал всё это вовсе не ради семьи, а ради того, чтобы удовлетворить свои собственные инстинкты — властолюбие, жажду масштаба, желание быть кем-то большим, чем он был. По ходу дела он методично уничтожает всех, кто был ему верен. Его деструктивный импульс побеждает всё остальное, и он сам становится разрушителем построенной им империи. Это очень протестантская, очень американская, очень капиталистическая история — история о том, как человек, освободившись от норм, обнаруживает под ними не свободу, а собственное чудовище.
У Раскольникова история устроена радикально иначе. Он задаёт себе вопрос, который американцам просто не приходит в голову: «Тварь ли я дрожащая или право имею?». Право — то есть право выйти за пределы установленных системой ограничений. И на этот вопрос он даёт ответ не рассуждением, а действием. Он совершает то, что должен совершить, чтобы понять, кто он. И оказывается, что он и то и другое: он право имеет, потому что действие совершил, но он же и тварь дрожащая, потому что нести это действие дальше не смог, а пошёл каяться. Он выходит на Сенную площадь, кланяется миру, просит прощения. Дальше каторга, дальше Соня Мармеладова, которая едет за ним, как декабристка. Финал предельно православный — покаяние, слёзы, искупление, обещание нового человека.
Но если посмотреть на само преступление Раскольникова без слоя достоевской этики, то обнаружится нечто неожиданное. Его фамилия — Раскольников. Он раскольник, старовер. А старовер обязан следовать не синодальным выкрутасам, а прямому тексту Писания. Синод к тому времени существует почти два века: со времён Петра он подчинён верховной светской власти и превращён в министерство по делам веры. Раскольники этого не приняли и остались верны буквальному чтению. А что говорит Писание? Тот, кто поедает лихву, то есть ссудный процент, тот повинен смерти. Раскольников совершает акт религиозный. Он приводит в исполнение прямое предписание. И жертву он выбирает не по удобству, а по существу: он видит корень системы, он видит, откуда система выжимает соки из человечества, — из ссудного процента, — и он ударяет по этому корню. Он уничтожает процентщицу и её сестру, которая тоже живёт с процентов. С этой точки зрения он совершил абсолютно справедливый и, если угодно, героический акт. Но Достоевский не даёт ему нести этот акт. Достоевский приводит его к покаянию, к рыданию, к Сенной. Тварь дрожащая побеждает право имеющего.
Американцы всех этих слоёв не видят. Они не видят раскольника в Раскольникове, они не видят Писания в топоре, они не видят структурной жертвы в старухе. Они берут внешнюю схему — больной человек, преступление, самораскрытие, финал — и разгоняют её до сериального масштаба. Получается мистер Уайт — Раскольников без Писания, без Сони и без Сенной. И, что показательно, у мистера Уайта в финале нет покаяния. Он признаётся, но не кается. Это две разные цивилизации, столкнувшиеся с одним и тем же сюжетным ядром: одна вытянула из него религиозную драму, другая — рыночную трагедию.
«Джентльмены» и подмена первородства
Третий сюжет, замыкающий этот ряд, — сериал «Джентльмены», второй сезон которого недавно вышел. По завязке — обратите внимание, это важно — по завещанию младший сын, а не старший, получает герцогский титул и практически весь массив имущества. Всё поместье переходит к младшему, старшему достаются какие-то ничтожные ренты. По британскому аристократическому праву такого в принципе не бывает. В Британии действует абсолютный майорат — патрилинейная примогенитура, наследование строго старшим сыном. Исключения практически отсутствуют. И британцы, надо сказать, эту норму заимствовали из французского Lex Salica, из салического принципа: «Негоже лилиям прясть», то есть женщина не может управлять государством, а если не может государством, то не может и поместьем. Из этого принципа затем и выросло всё аристократическое право Европы.
Режиссёры «Джентльменов», очевидно, поняли эту неувязку и во втором сезоне попытались её задним числом залатать. Старший брат помещён в психиатрическую клинику — якобы для того, чтобы избавиться от зависимостей и «исправиться». На самом деле его туда помещают в результате заговора: вся семейка, к которой примкнул ещё и егерь, состоящий в незаконной связи с матерью этих героев, и незаконная дочь этого егеря — все они действуют сообща, чтобы отстранить законного наследника. Его дискредитируют, объявляют неуправляемым, беспутным, зависимым, вешают на него все возможные ярлыки и на этом основании отправляют в клинику. Обоснование готово: старший недееспособен, титул наследует младший.
И вот здесь появляется религиозная подпорка. Заговорщики вспоминают историю Иакова и Исава. Исав был старший, они близнецы, они родились друг за другом. Но Иаков покупает первородство у голодного Исава за чечевичную похлёбку и на этом основании как бы законно занимает его место. Библейский текст подаёт это как хитрость, оправданную по факту: Иаков умнее, Исав слабоумнее, значит, всё правильно. Хитроумность, замечу, чисто одиссейская. Подсунуть похлёбку голодному брату и вырвать у него первородство (а затем ведь Иаков еще и обманом выкрадывает благословение ослепшего отца — Исаака, выдав себя за брата с помощью подлога, клубка шерсти, имитирующего волосистость старшего Исава, крайняя подлость и низость) — это тот же самый polytropos, та же самая многозадость, тот же самый способ обойти прямую норму через уловку.
Но в действительности законным наследником по прямому первородству остаётся Исав, и никакая похлёбка этого не отменяет. Никто в древнем мире не признал бы права, вырванного шантажом голодного человека. В Коране и в апокрифических преданиях никакого разлада между Якубом и Исавом нет, и Исав нигде не маргинализируется, не стигматизируется, как недостойный. Это позднейшие вставки, и вставки эти вызваны либерализацией сознания — то есть попыткой обосновать задним числом ситуацию, которая по прямой норме обоснована быть не может. Это чисто либеральная тема: обманом, казуистикой, юридической уловкой вырвать у законного наследника его право. И даже не обманом, а шантажом голодом — как сейчас в Газе. Голодом пытаются заставить жителей Газы отказаться от своих прав на землю, эмигрировать, забыть про Газу. Пример берут именно оттуда — с этого подлого библейского прецедента, которого на самом деле не было. Не было, это позднейшая вставка.
(Кстати, добавим, что проблема легитимации через оспоривание первородства у евреев крайне болезненная: та же история с Исмаилом и Исааком, где они постоянно подчеркивают, что благородная Сара была-де “законной” женой, а Агарь, видите ли, “простой наложницей” — все это чистый подлог, в древнем мире ЗАГСов не было и различий между детьми не делалось, что кстати сохранено в Шариате, все дети являются законными и право наследования определяется именно исходя из равных прав всех потомков).
В «Джентльменах» это, по сути, и показано. Старший брат — законный наследник, на которого навешено множество ярлыков и наветов, чтобы отстранить его от первородства. Младший — тот, кто «поведёт корабль куда надо», кто будет удобен и приемлем для тех, кто плетет заговор. Механизм тот же самый, что в истории Иакова, только с британскими декорациями.
Три архетипа, три сюжета
Если собрать три этих сюжета вместе, картина проступает довольно отчётливо. «Одиссея» даёт нам архетип: приспособленец, скользящий по бытию, выкручивающийся любой ценой, обменивающий героическое достоинство на выживание. «Преступление и наказание» показывает, что происходит, когда этот архетип сталкивается с религиозной глубиной: в русской версии — покаяние и попытка искупления, в американской версии — раскрытие внутреннего чудовища и разрушение всего, что было построено. «Джентльмены» показывают механизм, которым этот архетип легитимирует сам себя: подменой первородства, юридической казуистикой, шантажом голодом, ссылкой на позднейшие библейские вставки.
Ахиллес мёртв, Эней ушёл на Апеннины основывать другую цивилизацию, а античный и наследуемый ему современный мир достался Одиссею. Западная цивилизация — это цивилизация Одиссея. Она хитроумна, она многопутна, она многозада, она рыдает на берегу и клянёт свою судьбу, но при этом всегда добивается своего теми средствами, которые Ахиллесу и Энею были бы недоступны и постыдны. И когда Нолан снимает «Одиссею», он снимает не про античного героя. Он снимает автопортрет своей цивилизации. Автопортрет, в котором эта цивилизация узнаёт себя и одновременно себя оплакивает.
Возвращение к этому сюжету — не эстетический выбор режиссёра. Это работа кода. Пока код работает, «Одиссея» будет экранизироваться снова и снова.
МУРАТ ТЕМИРОВ
17.09.2026
Подключите эксклюзивный VPN-POISTINE. Надежный. Безопасный. Наш
