Институты «мягкой силы» и другие инструменты, ранее поддерживавшие глобальную гегемонию США, стремительно отбрасываются второй администрацией Трампа. Даже видимость защиты демократии, поощрения прав человека и защиты свободы полностью утрачена. Однако это не означает поворота к изоляции, а, напротив, представляет собой первые шаги к постгегемонистской модели, которая может стать характерной чертой глобальных отношений власти в грядущую эпоху.
Эту тенденцию можно наиболее чётко уловить, если сосредоточиться на двух уровнях, на которых перекраивается глобальная карта: с одной стороны, трансформируются мировой рынок и пространства капиталистического производства и обращения, а с другой — перекраиваются политические границы через возобновляющиеся процессы территориальной экспансии и аннексии. Динамика между этими двумя процессами переосмысления пространства, в которых политические границы и разделение мирового рынка то совпадают, то расходятся, выявляет основные контуры формирующегося нового мирового порядка. И весь этот процесс идёт рука об руку с развёртыванием, казалось бы, бесконечного военного режима, включающего как торговые войны, так и военные конфликты.
Перекрывающиеся карты глобальных пространств
Во время захвата Россией Крыма в 2014 году и даже в момент полномасштабного вторжения в Украину в 2022 году казалось, что тактика территориальной экспансии путинского жестокого и автократического режима является пережитком давно ушедшей эпохи силовых игр и исключением, которое можно сдержать. Однако сегодня, после территориальных захватов Израиля не только в Газе и на Западном берегу, но также в Ливане, Сирии и, возможно, за их пределами, а также в свете угроз Трампа аннексировать Гренландию, Канаду, Панамский канал и даже Газу, парадигма территориальных завоеваний, похоже, если не нормализовалась, то по крайней мере укрепилась. Андерс Стефансон справедливо связывает проекты (или фантазии) Трампа о территориальной экспансии с давней американской традицией «явного предначертания» (manifest destiny), но нам необходимо рассматривать этот феномен в более широком контексте. Тот факт, что пространства мировой карты вновь стали подвижными и доступными для захвата, является важнейшим аспектом идущей реорганизации глобальных пространств.
В то же время торговые войны используются как оружие для перестройки границ и условий мирового рынка, несмотря на риск инфляции, финансовых и экономических потрясений и даже рецессии в США. В этой сфере Трамп также ясно дает понять, что практики американской гегемонии исключены.
Капиталистическая мировая система часто приспосабливалась к рассогласованиям между двумя наборами подвижных границ — национальными границами и капиталистическими рубежами, — однако в некоторых отношениях действия Трампа, Путина и Нетаньяху сближают их и заставляют пересекаться. Хотя такая тенденция, принося выгоду отдельным фракциям капитала, может ограничивать общий масштаб экономического развития и прибыли, она в определённой степени соответствует классическим теориям империализма начала двадцатого века. Остаётся вопрос, можно ли по-прежнему адекватно описывать современную капиталистическую формацию — в которой промышленный и финансовый капитал переплетены иным образом — термином «империализм».
Атлантический водораздел
Реорганизация как мирового рынка, так и политических границ, вызванная войной в Украине, выходит далеко за рамки двух непосредственно вовлечённых стран. С самого начала российского вторжения стало ясно, что, помимо Украины, главным проигравшим окажется Европа. Действия США, несмотря на их изменчивость, последовательно служили подчинению Европы — возможно, не как результат осознанного плана, но как объективная тенденция. На первый взгляд, наблюдается радикальный сдвиг: от поддержки Украины и утверждения значимости НАТО администрацией Байдена — к позиции Трампа, вставшего на сторону Путина, отказавшегося от военной помощи и принизившего значение НАТО. Если первая стратегия фактически подчиняла Европу в рамках Атлантического альянса, то вторая ещё сильнее подрывает её как единый политический и экономический субъект — не разрывая связи США со Старым Светом, а скорее стремясь реорганизовать эти отношения на основе новых иерархий и соотношения сил.
Рывок вперёд в европейской интеграции, по-видимому, стоит на повестке дня, но осуществляется в условиях политической хрупкости и под постоянной угрозой со стороны всё более уверенных в себе фашистских правых. Давно обсуждаемая «стратегическая автономия» Европы наконец начинает формулироваться, но лишь в виде масштабного плана перевооружения — создания нового военно-промышленного комплекса, который неизбежно будет зависеть от американских и израильских производителей вооружений.
Именно те европейские политические лидеры, особенно в Германии, которые раньше наиболее строго настаивали на бюджетных ограничениях и долговых тормозах, теперь активно выступают за отмену этих ограничений в отношении военных расходов. Ирония в том, что если раньше «бюджетная ответственность» ассоциировалась с политикой жёсткой экономии, то теперь выход за рамки бюджета оборачивается ещё более жёсткой экономией в сфере социальной поддержки. Более того, европейские инициативы совпадают с глобальной тенденцией к формированию «военного режима», в котором экономическое, технологическое и научное развитие подчиняется логике безопасности и военной необходимости. Одновременно рост национальных военных расходов в рамках плана «ReArm Europe» становится дополнением к долгосрочной стратегии укрепления границ и репатриации мигрантов.
Попытки Трампа восстановить «нормальные» отношения с Россией, одновременно отрезая Украину и отодвигая Европу на второй план, вызывают ряд выразительных исторических параллелей. Образ новой Ялты, например, подчёркивает военные (и ядерные) риски текущей ситуации, а интерпретация этого как (перевёрнутого) повторения плана Никсона по разъединению Китая и СССР подчёркивает, насколько глубоки и трудноразделимы нынешние экономические связи между Россией и Китаем.
Однако ситуация становится яснее, если рассматривать действия США и других государств как попытки реорганизовать пространственную структуру мирового рынка, часто сопряженные с борьбой за политические границы. С этой точки зрения становится очевидно, что мы находимся на переломном этапе в истории капиталистической мировой системы.
Карта Ближнего Востока
Конфликты на Ближнем Востоке во многих отношениях сложнее, чем на Украине, и всё ещё находятся в состоянии неопределённости. Здесь также экономические интересы, хотя и значимы, не объясняют ситуацию в полной мере. Газа, безусловно, занимает центральное место, и фантазия Трампа о присвоении земли, изгнании населения и трансформации сектора указывает на более широкую реальность. Нефть, разумеется, играет важную роль во всех политических конфликтах региона, но не обязательно так, как это обычно представляют. Хотя США в настоящее время не особенно нуждаются в нефти из стран Персидского залива для внутреннего потребления, они всё же сохраняют стратегический интерес к обеспечению доступа к этим ресурсам для своих конкурентов, таких как Китай.
Регион уже давно служит логистическим узлом с историей ожесточённых конфликтов, восходящей задолго до кризиса Суэцкого канала 1956 года, и сегодня борьба за логистическую инфраструктуру вновь выходит на передний план. Так, например, Авраамовы соглашения и запланированный коридор Индия – Ближний Восток – Европа подчёркивают не только важность территориального контроля над Палестиной, но и вовлекают в проект Саудовскую Аравию и другие государства Персидского залива. Конкуренция за логистические инфраструктуры пересекается с борьбой за контроль над ресурсами и путями их распределения, что неизбежно приобретает региональное измерение, включая, например, «Дорогу развития Ирака» и так называемый «Средний коридор», который должен соединить Турцию с Китаем.
Призрак и реальность войны нависают над всеми этими процессами. Хотя стабильность и безопасность как масштабных проектов логистической инфраструктуры, так и добычи и распределения ресурсов предполагают эффективное и долговременное умиротворение региона, способное трансформировать глубокие и давние антагонизмы, единственный путь к «умиротворению», предлагаемый США и Израилем, требует состояния постоянной войны, подпитываемого страхом, угрозами и насилием. Война и торговля, разумеется, издавна тесно переплетены — и не только в этом регионе. Мы рассматриваем тот факт, что военный режим становится необходимым условием экономического развития здесь, особенно с учётом стратегической значимости Ближнего Востока для глобального распределения власти и богатства, как симптом пределов, с которыми сталкивается нынешняя реорганизация мирового пространства и, cледовательно, и капиталистического мирового рынка. А антиутопическое видение Газы, превращённой в «Ривьеру Ближнего Востока», напоминает нам не только об израильской геноцидной практике разрушения сектора, но и о грабежах и лишениях, сопровождающих проекцию глобальной власти США. В этих условиях Палестина продолжает оставаться символом сопротивления.
Постгегемоническая тенденция
Может показаться, что настоящий момент, когда торговые войны в самом разгаре, знаменует собой конец эпохи глобализации, но на самом деле это представляет собой непонимание того, чем была глобализация. Мировой рынок никогда не был и никогда не будет «Эдемом свободной торговли» с гладкими, беспрепятственными пространствами циркуляции. В тенденции к созданию мирового рынка, напомним слова Маркса из «Грундриссе», «всякий предел выступает как препятствие, которое должно быть преодолено». Нынешний момент характеризуется множественными ограничениями для расширения капиталистического мирового рынка, что ведёт к целому ряду разломов и сбоев. Характер этих препятствий и способы их преодоления могут быть различны — и именно с этой точки зрения отношение между капиталом и территориальными конфигурациями приобретает особую значимость. Мировой рынок по своей природе всегда политически организован и структурирован. Сбои на мировом рынке в последние десятилетия, вызванные кризисом 2008 года, пандемией и различными война, происходящими как на полях сражений, так и через санкции и тарифы, подчёркивают сущностные черты самого мирового рынка. Основная задача — выявить ключевые барьеры и попытки их преодоления или управления ими. Мы не стремимся свести войны в Украине, Палестине и других местах лишь к динамике мирового рынка, но, тем не менее, это одна из арен, на которой разворачиваются войны.
Сегодня мы сталкиваемся с возможностью существования глобальной системы, не организованной гегемонистской державой — так, как это понимали Джованни Арриги и многие другие. Отказ Соединённых Штатов от инструментов гегемонистской организации вовсе не означает, что какая-либо другая национальная держава возьмёт на себя эту роль. Возникает вопрос: может ли такой негегемонистский проект быть эффективным и устойчивым? На данный момент адекватным описанием состояния мира, по-видимому, является центробежная и конфликтная многополярность. С этой точки зрения продолжающийся, а возможно, и перманентный военный режим начинает восприниматься как необходимый элемент как в организации мирового рынка, так и в обеспечении условий капиталистического развития. Капиталистический мир всегда требовал насилия и отчуждения — помимо «молчаливого принуждения» экономических сил, — точно так же, точно так же, как все режимы капиталистической “свободной торговли” требовали оружия доминирующих государств и имперских режимов. Одним из отличий нынешнего исторического момента является то, что теперь, по-видимому, уже нет нужды легитимировать применение силы ссылками на демократические идеалы или «цивилизаторские миссии». Постгегемоническая тенденция в глобальной сфере явно совпадает в этих, среди прочих, аспектах с ростом авторитарного и фашистского правления во внутренней сфере.
Как мы уже отмечали выше, многие из этих процессов, похоже, возрождают классические черты империализма: союз между мощными капиталистическими монополиями или картелями и властью доминирующих государств, а также практики территориальной экспансии. Сегодня эти гигантские капиталистические акторы напрямую вовлечены в политику так, как никогда раньше. Помимо той политической роли, которую всегда играли процессы гигантского накопления богатства, крупные цифровые платформы теперь стремятся выстраивать базовую инфраструктуру социальной и экономической жизни, конкурируя с государствами и выступая в роли прямых управленческих субъектов. Поток контроля, по-видимому, изменился на противоположный: вместо того, чтобы государства управляли национальными или транснациональными корпорациями, сами экономические конгломераты начинают доминировать над государствами. В то же время необходимо подчеркнуть: пространство, которое Трамп представляет как арену проекции экономической мощи США, — это ограниченное пространство, что предполагает сокращение динамики самой экономики. Это может стать источником пределов и даже противоречий для той капиталистической формации, которая, судя по всему, складывается в США. Одно из таких противоречий связано с позицией доллара как глобальной резервной валюты. На данном этапе было бы полезно проанализировать это формирование с точки зрения структуры капитала, отношений, иерархий и трений между различными “фракциями”.
Международное экономическое развитие Китая, безусловно, представляет собой особую модель глобальных отношений. Помимо риторики свободной торговли и взаимовыгодного сотрудничества, продвигаемой Коммунистической партией Китая, действия Китая в последние годы характеризовались изменчивой геометрией проецирования экономической мощи за пределы национальных границ – прежде всего, инициативой «Один пояс, один путь» и тем, что Чинг Кван Ли называет «Китай за пределами Китая». Несмотря на свои отличия, китайская модель также является постгегемонистским проектом по перекройке карты мирового рынка. Конкуренция с США и другими региональными державами отнюдь не исключена, но восприятие этого как “новой холодной войны” чрезмерно упрощает изменчивую геометрию экономической экспансии и сводит ее к логике формирования блока, условия которого явно не определяются исключительно Пекином.
Грядущий цикл борьбы
Может быть, еще слишком рано говорить о том, какие восстания и мятежи произойдут дальше. Как только туман дезориентации рассеется и люди освоятся в новой ситуации, мы сможем проанализировать эту борьбу более конкретно. Тем не менее, мы можем выделить несколько общих черт.
Хорошей отправной точкой является признание того, что простого сопротивления сегодня уже недостаточно, а попытки «вернуться к норме» — как в США, так и за их пределами — являются полностью иллюзорными. Необходимо связать практики отказа с новым проектом социального устройства. Это одна из причин, почему мы считаем столь важным анализ капиталистических событий и динамики мирового рынка, который мы здесь попытались провести, наряду с организацией антикапиталистической борьбы. Разумеется, мы должны противостоять фашизму, военному режиму и постгегемонистским формам глобального господства. Но мы должны связать их с современными формами капиталистического правления, принимая во внимание, что одной из его отличительных характеристик, как часто утверждали Маркс и Энгельс, является то, что в стремлении к собственному развитию капитал неизбежно предоставляет оружие для борьбы против него и основы для создания посткапиталистической альтернативы.
Не следует ожидать, что лидерство в борьбе за освобождение будет исходить от китайского государства или даже от группы государств, представляющих “Глобальный юг”, таких как БРИКС или Шанхайская организация сотрудничества. Мощные сдвиги бросают вызов любой перспективе не только американской, но и “западной” гегемонии, и эти сдвиги могут породить трещины и открытые пространства для проектов освобождения. Но сопротивление нынешним формам глобального правления и эффективное восстание должны основываться на социальных движениях и борьбе, способных представить себе жизнь за пределами господства капитала.
Подобные движения и борьба неизбежно укоренены в конкретных локальных контекстах, противостоя капиталу, авторитаризму, патриархату и расизму, лишениям, экстрактивизму и деградации окружающей среды во всех их проявлениях. Но всё больше движений осознают необходимость осмысления и противостояния глобальному измерению этих процессов, а следовательно, и потребность в мобилизации, выходящей за пределы границ и противостоящей любой форме национализма. Необходим новый интернационализм — укоренённый в локальных, национальных и региональных реалиях, но простирающийся за их пределы. Именно через этот новый интернационализм может наконец возникнуть политика освобождения, адекватная вызовам, с которыми мы сталкиваемся сегодня. Разрыв «Запада» и упадок гегемонистских практик могут предоставить возможность для политического изобретения новых связей по ту сторону Атлантики и Тихого океана, на Севере и Юге, а также через другие границы для совместной борьбы.
Силы, способные инициировать новый цикл борьбы, который мог бы бросить вызов постгегемонистскому капиталистическому порядку, выйти из бесконечного режима войны и противостоять авторитарному и фашистскому правлению, только начинают сплачиваться. И хотя сегодня наши перспективы выглядят весьма мрачно, мы скоро сможем увидеть их на горизонте.
МАЙКЛ ХАРДТ и САНДРО МЕЦЦАДРА
31.07.2025
