Во влиятельном научном труде о Шпенглере и его интеллектуальном окружении, опубликованном в 1980-х годах, историк Джеффри Херф ввёл термин «реакционный модернизм» для обозначения этого сплава авторитаризма с верой в техническое превосходство в Веймарской Германии. Но Шпенглер был необычным даже среди консервативных революционеров своего времени. Его политические представления следует понимать как своеобразный гибрид научного исторического прогнозирования, шовинистического высокомерия и мечтаний.
С одной стороны, Шпенглер был представителем циклической теории истории, разработанной древними и затем реабилитированной латентным течением современных мыслителей. Эта традиция отождествляет переход от мирной дикости через период культурного развития, которая, согласно собственной имманентной логике, деградирует в то, что неаполитанский энциклопедист Джамбаттиста Вико называл «варварством рефлексии». Хотя это в основном соответствует взглядам Шпенглера, он не хотел, чтобы его считали пессимистом. Он был странно воодушевлен надвигающимся упадком фаустовской цивилизации, её телекоммуникациями, высокоскоростными железными дорогами, небоскребами и армией. В эссе, написанном во время работы над вторым томом «Заката», он предположил, что «Завершение Запада» было бы более подходящим названием. Это чувство исторического оптимизма окрашено эсхатологической концепцией «всемирной истории», которая рассматривает дугу человеческого развития как линейную прогрессию от кровного родства и конфликтов к высшей сфере осознанной свободы — назовите ее как хотите: абсолютным духом, коммунизмом или цивилизацией.
В начале Первой мировой войны ряд учёных и журналистов называли его «социализмом» и воспринимали как исконно немецкую идею. Переосмысливая гегельянско-марксистскую философию истории, эти авторы рассматривали конфликт между Англией и Германией в терминах всемирной истории как столкновение анархической, дезинтегративной эпохи парламентской демократии с ее «снятием» в авторитарном государстве, окрашенном немецкими добродетелями: организованностью и подчинением власти. Таким образом, они противопоставляли «Идеи 1914 года» – популярную в Германии военную идеологию и историческое самосознание – «Идеям 1789 года», просветительской и либерализирующей все кислоте Французской революции, ответственной за цивилизацию (это слово было ругательным) и все плохое. «Идеи 1914 года» имеют мало общего с тем, что мы сегодня обычно называем социализмом, но их не следует сбрасывать со счетов как военную пропаганду. Они опирались на старую национальную традицию исторического мышления, разрабатывая коммунитарную социальную теорию, сочетающую добровольное подчинение государству со свободным развитием личности. Это была серьёзная и законная альтернатива либеральному преклонению перед свободным предпринимательством и недобровольному подчинению рынку.
«Прусский социализм» Шпенглера (или «этический социализм», как он называет его в «Закате») — другое название для этого. Это предварительная стадия авторитаризма, питательная среда для будущих немецких цезарей. Он противопоставляет его «экономическому социализму» Маркса, который он критикует, не совсем убедительно, как англосаксонское явление, усиление индивидуалистического этоса капитализма, приводящее к появлению нахлебников велфера вместо честных рабочих. Он хотел, чтобы его брошюру 1919 года о пруссачестве и социализме изучали молодые консервативные социалисты, ностальгирующие по Социал-демократической партии (СДПГ) под руководством Августа Бебеля и потрясенные принятием парламентской демократии лидерами Ноябрьской революции. Это старое эссе можно было бы переименовать в «Размышления о революции в Германии». Оно представляет собой совокупность придирок и обвинений в адрес либеральных интеллектуалов, опьяненных импортными англо-французскими философиями, которые к концу войны разменяли всемирно-историческую миссию Германии, поддержав демократическое движение, которое в конечном итоге привело к созданию Веймарской республики.
В отличие от «Заката», который воздерживается от оценочных суждений в пользу фактологического нарратива о неизбежности судьбы, которая случится, хочется этого или нет, в политических сочинениях Шпенглер призывает своих читателей взять свою судьбу в собственные руки и рассмотреть альтернативы, если подобное не выходит. Например, во втором томе «Заката» Шпенглер описывает конфликт между «ведущими державами диктаторской денежной экономики и чисто политической волей цезарей» как «крайнюю битву между экономикой и политикой, в которой последняя отвоевывает свое царство». Это последовательные фазы мировой истории, и победа «крови» над деньгами — единственный шанс; деньги разъедают душу таким образом, что их адвокаты становятся беспомощными перед грубой властью цезарей. В «Пруссачестве», напротив, Шпенглер предполагает, что все может обернуться иначе. «Цезаризм — наша судьба, — пишет он, — в той же мере, что и судьба римлян, китайцев и любой другой зрелой цивилизации. Но миллиардеры или генералы, банкиры или бюрократы высшего ранга — вот вечный вопрос». Учитывая, что Шпенглер в другом месте определяет цезаризм как «торжество политики насилия над деньгами», его немногочисленные мимолетные упоминания о «миллиардном цезаризме» трудно понять. Если они не направлены исключительно на то, чтобы вызвать у читателей страх перед англо-американской гегемонией, то они относятся к внутренне противоречивому представлению.
После Холодной войны американские читатели «Заката», которые теперь уже были не литературными критиками, а журналистами и реалистами в области международных отношений, читали Шпенглера через призму тезиса Фрэнсиса Фукуямы о «конце истории». Они утверждали, что Шпенглер не осознавал или же недооценивал возможность того, что его эпоха цезаризма может обернуться либерально-демократической империей миллиардеров и банкиров. Это лейтмотив книги «Пророк заката» Джона Фарренкопфа (2001) — лучшей работы по Шпенглеру из тех, что есть на английском языке, — и о ней с похвалой отозвались такие журналисты, как Роберт Мерри, бывший редактор «The National Interest». «Представленный Освальдом Шпенглером образ глобальной истории и судьбы Запада вызывает мало резонанса в современном мире, если не считать обновленной версии с учетом подъема Америки в эпоху, начавшуюся в 1945 году», — пишет Мерри. «Он отказывался признать, что Америка может помешать его стране стать последней державой Запада и мировым гегемоном». Такие читатели, как Мерри и Фарренкопф, считали необходимым «пересмотреть» Шпенглера, чтобы цезаризм был совместим с неолиберальным глобализмом, возглавляемым Соединёнными Штатами. Но это уже очень далеко от идей Шпенглера.
Век спустя после первого перевода «Заката» на английский язык, описание Шпенглером цезаризма как восстания консервативных мучеников западной культуры против глобального финансового режима становится всё более актуальным, в то время как представления о либерально-демократическом конце истории кажутся нам недальновидными фантазиями 1990-х годов. Это особенно интригует, если учесть, что Шпенглер представлял себе цезаризм как явление XXI века. И вот, наконец, он обращается к нам из могилы. Но слышим ли мы его?
Десять лет назад было бы трудно найти печатный экземпляр любого из произведений Шпенглера на английском языке за пределами книжных магазинов университетских городков, которые скупают имущество умерших профессоров. Но сегодня у читателей есть выбор. Факсимиле первого английского издания «Заката» (которое теперь находится в открытом доступе) можно приобрести у «Arktos», ведущего издателя европейских «новых правых»; «Legend Books», каталог которого состоит из переведенных произведений Шпенглера и нескольких произведений «анти-воук консервативной детской литературы»; и «Rogue Scholar Press», которым управляет тролль из социальных сетей, утверждающий, среди прочего, что «каждый здравомыслящий немец молится о втором пришествии Адольфа Гитлера». «Пруссачество» издало «Legend Books» в новом переводе редактора «Arktos» Константина фон Хоффмайстера; также «Imperium Press» – издательство, пожалуй, наиболее известное прежде всего своей серией «Жизнь замечательных людей», в которой вышли книги о Роберте Ли, Эрнане Кортесе и гунне Аттиле; и «Black House Publishing» – издательство новозеландского расиста Керри Болтона, подготовившего введение к книге. «Правые, — начинает свои замечания Болтон, — могут не соглашаться с Освальдом Шпенглером, но игнорировать его невозможно. Конечно, для левых и ортодоксальных академических кругов всегда проще игнорировать его». Любопытно, что текст «Пруссачества», следующий за этим введением, представляет собой кражу перевода Шпенглера 1968 года, выполненного немецким профессором из Амхерстского колледжа.
Большинство новейших последователей Шпенглера считают, что международное восстание против неолиберального порядка – многообещающий первый признак явления шпенглеровского цезаризма. Хоффмайстер, чьи переводы во многом способствовали новому росту интереса американцев к Шпенглеру, представляет Дональда Трампа – автора «Искусства заключать сделки» – всемирно-историческим героем, который подорвет транзакционный этос современности политикой кровавого насилия. На обложке предвыборной пропагандистской работы Хоффмайстера 2024 года «Эзотерический трампизм» (намек на оккультное движение «Эзотерический гитлеризм») изображён карикатурный Трамп в фиолетовых солнцезащитных очках-авиаторах и свежевыбеленном блестящем золотом парике на фоне репродукции культовой картины Томаса Коула, изображающей разграбление Рима. «В культурной зиме Запада, — пишет Хоффмайстер, — Трамп предстаёт не просто политической фигурой, но и воплощением фаустовского духа, стремящегося возродить цивилизацию, которую он когда-то вознёс на невероятные высоты». Его избрание обещает «возрождение духа нации… подготавливая почву для полноценного возрождения».
Но в «Закате» нет ни омоложения, ни воскрешения, ни возрождения. Ничто не может стать снова великим. Урок философии истории Шпенглера заключается в том, что «мы должны считаться с суровым фактом упадка поздней жизни». Это ужасный урок. Никто в здравом уме — а Шпенглер был не в здравом уме — не захотел бы жить в двухвековую эпоху, которую он отождествлял с возникновением цезаризма, которая, по его определению, отмечена «все более примитивным характером политических форм» и «внутренним разрушением наций в бесформенное население, чья консолидация в империю постепенно принимает примитивный и деспотический характер». По мнению Шпенглера, цезаризм ускоряет скатывание в варварство, которое «отличается лишь несущественными деталями от событий времен дикой жизни в лесу».
Поэтому изучения достойно именно это «возрождение», а не редакционные рассуждения расистов, придумавших, как нажиться на репутации Шпенглера. Любой хронически засевший в интернете неграмотный шитпостер может распространять мемы о Шпенглере и объявить себя цезаристом – и существует сообщество молодых людей, которые так поступают – точно так же, как любой студент элитного колледжа может назвать себя полицейским аболиционистом. Но слова могут отвлекать от сути. Шпенглеровская интерпретация современной культуры раскрыла бы эти самоописания как компенсаторные жесты масс, неспособных принять собственную историческую ничтожность. Шпенглер признал бы распространение печатных экземпляров «Заката Европы» и созданных искусственным интеллектом (или украденных) переводов «Пруссачества» дешёвым потребительским хламом – артефактами, которые можно поместить рядом с футболками Че Гевары и музыкой Канье Уэста в энциклопедию фаустовского политического китча. Шпенглер даже не стал бы различать эти левые и правые мемы популярной культуры. Он бы увидел в этих конкурирующих диалектах две уродливые маски, скрывающие одну и ту же выхолощенную душу, точно так же, как он не принимал как проповедников пацифизма, так и правых антисемитов среди своих современников, ограничиваясь в их отношении одним названием – отравленной журналистикой вульгарной массой. Если цезаризм, как его описал Шпенглер, когда-либо воплотится в жизнь, то это произойдет потому, что кто-то сочтет культуру мемов и кликбейта духовно ядовитой и невыносимой.
Трудно представить, что это когда-либо произойдёт. Шпенглеровское представление о грядущем Цезаре сочетает в себе черты, редко встречающиеся в современном мире. Он должен быть совестливым и благородным, человеком грубых инстинктов, чуждым логическим абстракциям, но в то же время мизантропом, отвергающим законы природы, страдающим манией величия, бесчеловечным и безжалостным. Он каким-то образом пронесёт факел цивилизации и воздвигнет последние памятники фаустовскому Западу, осуществляя при этом полную власть над населением планеты, к которому он равнодушен. И самое главное, в его жилах должна течь доля варварской чувственности, связывающая его с дикими истоками культуры и предрасполагающая к отвращению к изощрённой глупости цивилизованной жизни.
Вот почему Шпенглер предполагал, что наш Цезарь придёт из Германии, страны, которая когда-то считала за благо своё запоздалое приобщение к современному индустриальному обществу и отсутствие устойчивого демократического опыта. Но этой Германии больше нет. Кто сегодня обладает инстинктами, не подорванными изнуряющей логикой цивилизации? Пожалуй, никто. В любом случае, это не исключает возможности того, что мы найдём другой путь назад к дикой жизни в лесу.
КАЙЛ БААШ
21.09.2025
Подключите эксклюзивный VPN-POISTINE. Надежный. Безопасный. Наш
