22.08.2026
Две даты, одна природа
21 августа — дата, в которую сошлись сразу два юбилея силового решения политического кризиса. 35 лет назад в Москве провалилась попытка сохранить Советский Союз; 58 лет назад — успешно, если это слово здесь вообще уместно, сохранили Чехословакию. На первый взгляд события никак не рифмуются: разные эпохи, разные страны, разные исходы. Но если приглядеться к их устройству, а не к внешнему сюжету, обнаруживается, что перед нами одна и та же политическая механика, проявленная дважды с интервалом в 23 года.
И там, и там речь шла не просто о политическом кризисе, а о кризисе конституционном. В обоих случаях столичная элита почувствовала, что готовящаяся правовая реформа лишает её монополии на власть и на ресурсную базу, — и в обоих случаях эта элита ответила силовым сценарием. То, что один сценарий провалился, а другой временно удался, лишь оттеняет их сущностное родство.
Москва 1991-го: элита сбрасывает балласт
Что происходило в СССР к августу 1991 года? Брежневская конституция уже не работала — она была фактически парализована. Горбачёв, только что избранный президентом СССР, задумал заключить новый Союзный договор, на его основе принять новую конституцию и таким образом переучредить страну на новых формальных основаниях. Сама идея пришла из либеральных кругов, а если точнее — с Запада, где, впрочем, брежневскую конституцию с её закреплённой руководящей ролью партии критиковали местами вполне обоснованно.
Но у московской столичной элиты, чьим знаменем стал Ельцин — не москвич по рождению, но органично с ней сросшийся, — были свои соображения. К этому моменту у этой элиты уже имелись прочные связи на Западе и уже начали накапливаться собственные активы. Только что были запущены первые нефте- и газопроводы в социалистические страны, легко смыкающиеся с интерконнекторами Западной Европы; на фоне продолжавшегося нефтяного кризиса и ирано-иракской войны, давившей цены вверх, перспектива валютных потоков сводила с ума. Делиться этой кормовой базой с республиками — с узбеками, грузинами и прочими, кого прямо называли нахлебниками и захребетниками, — новая элита не собиралась. Достаточно вспомнить выступление писателя Валентина Распутина на Съезде народных депутатов СССР с призывом избавиться от «дармоедов» — практически теми же словами.
Именно поэтому подписание Союзного договора было для этой элиты неприемлемо. ГКЧП стал её неуклюжей и, по сути, обречённой попыткой удержать распадающуюся конструкцию. Попытка провалилась — но спустя два года кризис повторился уже на уровне России. Немногие задумываются, почему стал возможен 1993 год. А стал он возможен потому, что Россия — драйвер уничтожения СССР — сама продолжала жить по советской конституции РСФСР, по которой верховной властью обладал Съезд народных депутатов. Отсюда «Да-Да-Нет-Да», отсюда референдум, признанный Верховным Советом незаконным, отсюда расстрел Белого дома. Отсюда же и та конструкция, в которой сначала была принята конституция, а потом — на её основе — избирался парламент, тогда как логика требовала обратной последовательности. В результате нынешний режим существует в состоянии, которое юристы называют weak legitimacy — неполной легитимности, и никакие «поправки на пеньках» этого не исправляют, а лишь усугубляют.
Прага 1968-го: спор о статусе, а не о свободе
Общепринятый нарратив о Пражской весне известен: демократические силы затеяли реформы, консервативные силы их задушили. Реальность гораздо многослойнее. Начать стоит с контекста: 1968 год был очень непростым для всего мира. Майские события в Париже, через год приведшие к отставке де Голля; убийства Роберта Кеннеди и Мартина Лютера Кинга в США; кровавые столкновения в Мексике. За всем этим стоял глобальный финансовый шок — фактическая отмена Соединёнными Штатами обязательства обменивать доллары на золото, взятого по Бреттон-Вудской системе. Полный «никсоновский шок» случится в 1973-м, но частичный отказ 1968 года уже разогнал цены и волнения по всему миру.
Что делали в Чехословакии? Формально — брали курс на экономические реформы под руководством нового генсека Дубчека, которого Брежнев по-домашнему называл «Саша». Отцом реформ считался Ота Шик. Но реформы эти в сущности сводились к речам о либерализации, малом и среднем бизнесе и мало чем воплощались на практике; те же идеи затем куда успешнее реализует Янош Кадар в Венгрии — «гуляшный социализм» и есть несостоявшиеся реформы Шика. Сам Ота Шик спокойно доживёт свой век в Швейцарии.
Куда важнее было другое, о чём говорят авторитетные историки, но о чём молчит хрестоматия. Одновременно с реформами в Чехословакии шла конституционная перестройка: многолетнее требование словаков о федерализации наконец удовлетворялось. В конце 1968-го страна должна была стать полноценной федерацией, а Братислава — второй столицей, равноправной Праге. И вот это уже никак не устраивало пражскую элиту.
Чехословакия как проект и травма пражской элиты
Чтобы понять природу этого раздражения, нужно вспомнить, что Чехословакии в истории никогда не существовало. Была Чехия — Богемия, была раздробленная Транслейтания, то есть заречье, земли по ту сторону реки, входившие в венгерскую корону. Нынешняя Словакия преимущественно находилась под властью венгерской короны — частью дуалистической монархии, в которой австрийский Габсбург одновременно короновался короной Святого Иштвана в Будапеште.
Чехословакия возникла в 1918 году как крупнейший обломок Австро-Венгрии — и как проект заокеанский, проект президента Вильсона. Само название «словаки» было позднейшим этнонимом; словацкая идентичность конструировалась на ходу. Достаточно открыть «Похождения бравого солдата Швейка», чтобы обнаружить в этой лоскутной империи мадьяр, чехов, боснийцев, сербов — и почти не встретить словаков. Одним из отцов Первой республики, наряду с Масариком, был словацкий военный лётчик генерал Штефаник, сторонник федеративного устройства новой страны. Он мог бы настоять на своём — но внезапно погиб в авиакатастрофе при посадке, будучи опытнейшим пилотом. Дубчек, вдохновитель 1968 года, тоже погибнет в автокатастрофе спустя двадцать с небольшим лет после подавления Пражской весны. Совпадение — решайте сами.
С точки зрения пражской элиты, статус Праги — города, где короновались Габсбурги, куда переносили столицу Священной Римской империи Карл IV и Рудольф II, — не подлежал никакому уравниванию с Братиславой. Что такое Братислава? Прессбург, небольшая крепость на окраине — для мадьяр вообще город с их собственным названием, и уж точно не словацкий. Пражане ощущали себя плотью от плоти европейской цивилизации; словаков они видели как селян где-то на лесистом востоке, «ближе туда, к Украине». Пока Чехословакия оставалась унитарной, а Прага — единственной столицей, всё было приемлемо. Как только заговорили о равноправии — начался 1968 год. Та же самая природа, что и у Москвы 1991-го.
В 1968-м пражскую элиту заставили федерализацию всё-таки провести — сохранили страну единой ценой ввода войск Варшавского договора. Но спустя два с небольшим десятилетия та же самая элита — теперь во главе с Вацлавом Гавелом — добилась своего окончательно: через «бархатную революцию» пришла к власти, и уже через пару лет без всякого референдума демонтировала Чехословакию. Богемия вернулась к привычному формату, а Братислава и Словакия остались «где-то там».
«Лучше Гитлер, чем Габсбург»: чешский выбор 1938 года
Тень над всей этой историей отбрасывает ещё один эпизод — межвоенный. В тридцатые годы, когда Гитлер уже пришёл к власти и открыто говорил о поглощении Австрии, канцлер Курт Шушниг задумал спасти свою страну неожиданным ходом. Восстановление монархии Габсбургов в Австрии было прямо запрещено Версальской системой. Но Венгрия, при всём режиме адмирала Хорти, формально оставалась монархией — и по своей конституции могла короновать главу Габсбургского дома Отто фон Габсбурга короной Святого Иштвана в Будапеште. План был такой: коронация в Будапеште, затем — личная уния, в которой Отто как венгерский король принимается в Вене, и Австрия становится частью единого государства, куда никакому Гитлеру уже не влезть.
Хорти был не против, но поставил условие: без Чехословакии — крупнейшего обломка бывшей империи — проект нежизнеспособен. Общая имперская территория, помимо прочего, снимала бы жгучий венгерский ресентимент по поводу земель, названных Словакией; демадьяризация тех территорий, начатая ещё в 20-е, к концу 30-х уже приобретала жёсткие формы. Шушниг обратился к президенту Чехословакии Эдварду Бенешу. И услышал в ответ фразу, ставшую в определённом смысле приговором Центральной Европе: «Лучше Гитлер, чем Габсбург». Проект был закрыт, а всё покатилось туда, куда покатилось.
Дальнейшая биография Бенеша ироническим образом подтвердила цену этого выбора. После Мюнхенского соглашения — которое подписали не только Гитлер и Муссолини, но и Чемберлен с Даладье, премьеры двух держав, гарантировавших целостность Чехословакии, — Бенеш бежал. Деньги на побег ему, по свидетельству Судоплатова, дал советский резидент в Праге Пётр Зубов — 10 тысяч долларов, огромная по тому времени сумма. В Лондоне Бенеш возглавил правительство в изгнании; вернувшись в 1945-м, депортировал судетских немцев — коренных жителей этих земель, и это по сей день остаётся кровоточащей раной в исторической памяти. А в 1948-м, когда Бенеш собирался объявить компартию вне закона, к нему в кабинет снова пришёл тот самый Зубов — и молча положил перед ним расписку 1938 года. Бенеш ушёл в отставку и вскоре умер. Коммунисты пришли к власти.
Пражский Град, Габсбург и знак времени
И теперь, оглядываясь на всю эту цепь, стоит вернуться к событию нынешнего лета. В год пятисотлетия воцарения Габсбургов в Богемии — не самой громкой, но отмечаемой даты — президент Чехии Пётр Павел принял на Пражском Граде главу Габсбургско-Лотарингского дома Карла фон Габсбурга. Впервые за 108 лет, с самого 1918 года, Габсбург был официально принят в Пражском Граде. И произнесены были слова, которые в устах действующего президента звучат почти сакраментально: если чехи пожелают, здесь может быть восстановлена монархия — «мы же демократия, почему бы и нет».
Это не курьёз протокола. Это нащупывание — пока ещё осторожное, пока в жанре пробного шара — контуров той Европы, которая может сложиться, если и когда Евросоюз рухнет. Восточноевропейские фрондирующие политики — Орбан, Фицо и им подобные — публично выкобениваются перед Брюсселем, но живут на брюссельские деньги: без субвенций, грантов и траншей их страны просто не протянут. И они начинают присматриваться к другим форматам сборки региона.
Восток Германии как спусковой крючок
В сентябре в трёх федеральных землях Восточной Германии — Саксонии-Анхальт, Мекленбурге-Передней Померании и в Берлине — состоятся земельные выборы. С высокой вероятностью на них победит «Альтернатива для Германии». По Берлину возможны нюансы — город остаётся достаточно левым, — но общая картина не оставляет большого пространства для сомнений. В Тюрингии два года назад АдГ уже брала 34%, но власть ей сформировать не дали: собрали шаткую коалицию из ХДС, Левых и «Союза Сары Вагенкнехт» — коалицию без большинства в ландтаге, но пока удерживающую победителя от правительства.
По итогам сентября, скорее всего, уйдёт в отставку канцлер Мерц. Он давно осточертел немцам и ведёт страну, по сути, как конкурсный управляющий — к плановому банкротству, что, впрочем, соответствует не столько его личной воле, сколько интересам стоящих за ним глобальных финансовых игроков в лице BlackRock. Но проблема глубже, чем фигура канцлера. В германской политической элите — а это, по сути, верхушка ХДС и остатки СДПГ, которая давно плетётся в хвосте всех рейтингов, — растёт ощущение ползучего отделения Востока.
И это ощущение имеет под собой основания. Восток закономерно чувствует себя обделённым: доля восточников в федеральных органах власти измеряется единицами процентов, тогда как в земельных структурах, судах и ключевых отраслях бывшей ГДР доминируют выходцы из бывшей ФРГ. Это был аншлюс с элементами оккупации. И «остальгия», ностальгия по ГДР, давно переросла в глухое раздражение.
Здесь важно вспомнить про правовую конструкцию нынешней ФРГ. Договор «Два плюс четыре» — точнее, Договор об окончательном урегулировании в отношении Германии — вместе с Парижскими соглашениями 1955 года остаётся источником легитимности объединённой Германии. Его юридическая полноценность с точки зрения международного права всегда была сомнительна: одной из сторон соглашения была ГДР, другой — СССР, обеих сегодня не существует. Условия договора предусматривали демилитаризацию — предел численности бундесвера — и денуклеаризацию, то есть отказ от размещения ядерного оружия. Между тем в бундестаге сегодня открыто обсуждают собственную ядерную программу, есть договорённости с Францией о временном размещении её «Рафалей» с ядерным оружием на немецкой территории — то есть де-факто идёт нуклеаризация. При такой эрозии условий сам договор может перестать действовать. А это открывает конструкцию, которую ещё вчера никто не решился бы обсуждать вслух.
Если Германия расколется, ЕС не устоит
Именно поэтому приём Карла фон Габсбурга в Пражском Граде и разговоры о возможной монархии перестают выглядеть чудачеством. Восточная Европа — Прага, Будапешт, Братислава, отчасти Варшава — начинает всерьёз задумываться о запасном варианте политической сборки, о ретро-формате, который был силой закрыт в 1918 году и который сегодня внезапно снова обретает интонацию политической альтернативы. Не столько монархия как таковая, сколько идея другой оси, другого центра тяжести — в противовес Брюсселю, который перестаёт быть источником и денег, и смысла.
И здесь смыкаются все линии. Пражская элита 1968 года, отстаивавшая свою столичную исключительность против словацкой периферии; московская столичная элита 1991-го, сбрасывавшая балласт республик; чешская элита 1993-го, тихо демонтировавшая Чехословакию; восточногерманский избиратель 2026-го, уставший быть внутренней периферией единой ФРГ; президент Чехии, принимающий на Пражском Граде главу Габсбургского дома, — всё это разные проявления одного и того же процесса. Старые сборки трещат по швам, столичные элиты либо цепляются за них силой, либо сами их демонтируют ради лучшей позиции в новой конфигурации, а на горизонте медленно проступают контуры возможной новой Европы, в которой Габсбурги — не музейная реликвия, а политическая опция.
Если предстоящие сентябрьские выборы в Восточной Германии оправдают самые смелые ожидания и запустят реальный процесс политического разлома внутри ФРГ, — а такая вероятность в нынешних условиях вполне реальна, — Евросоюз в его нынешнем виде не устоит. Будем наблюдать.
МУРАТ ТЕМИРОВ
22.08.2026
Подключите эксклюзивный VPN-POISTINE. Надежный. Безопасный. Наш
