Святые Сатаны

06.09.2026

Путин, Нетаньяху и Дональд Трамп. Три человека, чьи политические методы и прагматические интересы во многом схожи. Идеологически они, конечно, не одинаковы, но вместе они знаменуют собой, на мой взгляд, последний этап, последнее звено уходящего мирового порядка — того порядка, который был создан по итогам Второй мировой войны в 1945 году.

Так называемый послевоенный, постъялтинский мир просуществовал много десятилетий. И сейчас мы буквально в режиме live наблюдаем, как он сходит на нет.

Если посмотреть на карту, то получается довольно символическая картина. Соединённые Штаты находятся на западе, Израиль — где-то посередине, на Ближнем Востоке, а Россия — на севере Евразии. Три политических деятеля, которые, каждый по-своему, пытаются удерживать рушащуюся конструкцию.

В христианской ортодоксии для этого есть очень интересное греческое понятие — катехон. Катехон означает то, что удерживает, сдерживает, не позволяет миру окончательно погрузиться в хаос. Впоследствии это понятие использовалось и для обоснования имперской идеи: мол, империя, сакральная империя, удерживает мир от окончательного безумия, от прихода антихриста.

И вот здесь возникает любопытная параллель. Вице-президент США Джей Ди Вэнс недавно заявил, что антихрист вполне может быть среди нас и что он нисколько не удивится, если мы действительно живём в последние дни. То есть речь уже идёт не просто о политике, а об эсхатологическом языке, о представлении собственной эпохи как последней, предельной, стоящей на границе катастрофы.

Это неспроста. Современный миропорядок действительно расшатывается. Конечно, у любой системы есть срок годности. Металл стареет, конструкции изнашиваются. Но этот миропорядок расшатывается не только сам по себе — его активно расшатывает так называемый традиционалистский клуб, который пытается взять реванш за поражение 1945 года.

После Второй мировой войны традиционалистский истеблишмент, особенно европейский, оказался в совершенно другом положении. В Японии это было отдельной катастрофой. Японский императорский дом — один из древнейших в мире, и для японской аристократии 1945 год стал колоссальным потрясением. Американцы сохранили императорский дом, но его политические функции были резко ограничены.

Сегодня в Японии снова поднимаются вопросы о роли традиции, государства, императорской власти. Мы видим там новый подъём правого, консервативного направления. И это тоже часть общего процесса.

Но проблема современного миропорядка в том, что либеральная система, основанная на международном праве, демократии, правах человека и определённой системе ценностей, постепенно теряет свою универсальность. Приходит постмодерн, который говорит: ничего фундаментального нет, всё можно подвергнуть сомнению, всё можно разобрать, высмеять, перевернуть.

И Трамп — очень характерный продукт именно этого постмодерна.

За что он ни берётся, всё превращается в балаган, в кривое зеркало, в политический спектакль. Трампизм — это не просто консерватизм. Это во многом высмеивание самой политики, причём иногда и самого себя. Он может одновременно говорить о величии Америки и превращать государственную власть в шоу.

И вот здесь мы возвращаемся к нашей святой троице — к «святым сатаны», если позволите такое выражение.

Все трое позиционируют себя как защитники традиционного суверенитета. Но традиционалисты они довольно своеобразные. Они говорят: мы защищаем традицию, государство, народ, суверенитет. Но если посмотреть глубже, то часто речь идёт не о сохранении традиции как таковой, а о сохранении собственной власти.

После 1945 года Советский Союз и Соединённые Штаты фактически разделили мир на две большие зоны влияния. Затем возник Израиль. Сталин поддержал создание еврейского государства, рассчитывая в том числе вытеснить британское влияние с Ближнего Востока. Сионисты тогда действительно вели вооружённую борьбу против британцев. Достаточно вспомнить взрыв гостиницы King David в Иерусалиме, где погибли британские сотрудники.

Но дальше произошёл очередной политический пинг-понг. Израиль постепенно переориентировался на американскую поддержку, Сталин в ответ начал делать ставку на арабских националистов и социалистов. И десятилетиями шарик летал туда-сюда.

Только теперь эта игра изменилась.

Сегодня Путин, Трамп и Нетаньяху говорят примерно на одном политическом языке: мы против глобалистских элит, мы защищаем суверенитет, мы защищаем традиционные ценности, мы спасаем государство от врагов.

Но кто такие эти глобалистские элиты? И действительно ли они противостоят традиционалистам? Вот здесь всё гораздо сложнее.

Потому что либеральный клуб формировался столетиями. Он вырос из процессов, которые начались ещё с английских, американской и Великой французской революций. Поднималась торговая буржуазия, возникали новые экономические связи. Голландия стала первой крупной торговой империей, торговцы отправлялись в Америку, Азию, создавали новые маршруты и связи.

А экономика, если совсем просто, — это прежде всего хозяйственные связи. Туда-сюда, как говорил товарищ Чандо в «Мимино». Вот эти связи и создают экономику.

Три наших героя — автократы, каждый в своей форме. Они симпатизируют друг другу, называют друг друга друзьями, поддерживают друг друга там, где это соответствует их интересам.

Двое из них признаны международными преступниками. И здесь, конечно, вспоминается Гаага. После смерти Караджича места освободились — шутка, конечно, но сама Гаага в данном случае является символом того, что международная правовая система всё-таки существует, хотя её возможности и подвергаются всё большему давлению.

Трамп ещё во время своего первого срока демонстрировал симпатию к Путину и Нетаньяху. Именно при первом сроке Трампа американское посольство было перенесено в Иерусалим, что стало одним из важнейших символических шагов американской политики на Ближнем Востоке.

Но Трамп, вернувшийся во второй срок, — это уже несколько другой Трамп. Более уставший, более жёсткий и одновременно более зависимый от результатов собственной политики. Он должен закончить то, что начал в первый срок: сломать систему.

И вот здесь возникает главное институциональное сходство.

У всех троих есть проблемы с собственной политической судьбой. У Нетаньяху идут уголовные дела. У Трампа были и остаются многочисленные судебные проблемы. У Путина полноценного внутреннего судебного преследования пока просто не существует — не потому, что проблем нет, а потому, что внутри российской системы отсутствует независимый механизм, который мог бы этим заниматься.

Их политическая борьба во многом сопряжена с личным выживанием.

Для Нетаньяху потеря власти означает очень серьёзные личные риски. Для Трампа политическое поражение также может означать новый виток судебных и политических проблем. Что касается Путина, то здесь ситуация особая, но и для него война имеет не только геополитическое, но и личное значение.

Есть любопытная публикация The Economist, в которой со ссылкой на кремлёвских функционеров утверждалось, что Путин якобы говорил: если он проиграет эту войну, его повесят. Насколько это соответствует действительности — другой вопрос. Но сама формула очень показательна. Потому что она демонстрирует психологию власти, в которой поражение государства и поражение лидера уже практически неразделимы.

Именно поэтому возникает постоянная мобилизация. Патриотическая истерия, сплочение вокруг флага, ощущение, что страна находится на краю гибели, что враг уже у ворот.

В России врагом становятся украинцы и коллективный Запад. В Израиле — все исламские страны и мировое общественное мнение, которое поддерживает Палестину. В американской политике — мигранты, глобалисты, либеральные элиты, внутренние враги.

А действующий лидер при этом автоматически превращается в спасителя.

По-гречески спасение — soteria. Отсюда возникает целая политическая конструкция: лидер не просто управляет государством, он спасает его. А если лидер спасает государство, то критика лидера превращается в предательство государства.

Это очень опасный переход.

Потому что дальше появляется осаждённая крепость. Мы все против них, они все против нас, только мы являемся носителями света, добра, традиционных ценностей и исторической правды.

Отсюда же цензура. В России это давно стало системой. В Израиле военная цензура и ограничения во время войны объясняются безопасностью. В США при Трампе также усиливается конфликт вокруг СМИ, информации и права государства определять границы допустимого.

Конечно, эти системы нельзя полностью отождествлять. В США по-прежнему существует сильная оппозиция, независимые суды, федеральная система, губернаторы, Конгресс. Именно поэтому американская система не может просто превратиться в российскую.

Но стремление к концентрации власти существует.

И есть ещё один важный элемент — клановость.

В России давно действует принцип «друзьям всё, врагам закон». Если человек входит в ближний круг, закон для него становится значительно мягче. В американском трампизме мы также видим семейно-клановую модель, где родственники и ближайшие люди получают доступ к тем функциям, которые в нормальной бюрократической системе должны выполнять государственные институты.

Зять, родственник, бизнес-партнёр — всё это постепенно становится частью внешнеполитического механизма.

В результате государство начинает работать не как система институтов, а как семейный подряд.

Это особенно хорошо видно на примере самого Трампа. Он способен превращать практически всё в источник политического и финансового дохода: собственные криптовалюты, медийные проекты, подписки, различные коммерческие инициативы.

Типичная политика как бизнес-модель.

И здесь Трамп отличается от Путина. Путин вырос из номенклатурной, силовой системы. Трамп пришёл из бизнеса и шоу-бизнеса. Путин любит бетонные столбы бюрократии, Трамп эту бюрократию ненавидит. Поэтому конфликт между ними как типами власти очень интересен.

Путинский совок — это соединение позднесоветской номенклатуры с элементами николаевской России. Очень хорошо это описывал маркиз де Кюстин в своих записках о путешествии по России.

Есть у него замечательный эпизод. Они едут по дороге — по большаку. И он видит рядом ещё одну дорогу и спрашивает: зачем нужна вторая дорога? Ему объясняют: вдруг царь поедет по большаку, а навстречу будут холопы. Непорядок. Поэтому для холопов нужна отдельная дорога.

Де Кюстин не мог понять, зачем содержать две дороги, если достаточно одной.

Но это и есть логика системы: главное — не эффективность, а сохранение иерархии.

Американская система устроена иначе. Там Трамп как раз ломает бюрократическую иерархию. Когда он приводит во власть молодых людей без достаточного государственного опыта, когда чиновников заставляют отчитываться, что было при Маске с его DOGE, когда структуры государства начинают подвергаться шоковой терапии, это становится демонстрацией того, насколько сильно конфликтуют две модели.

Но проблема Трампа в том, что ломать государство гораздо проще, чем потом собрать его обратно.

И именно поэтому выборы в ноябре 2026 года могут оказаться определяющими.

Если демократы получат контроль над Палатой представителей, а республиканцы потеряют часть позиций в Сенате, возможности Трампа проводить свою законодательную программу резко сократятся. Бюджет может стать инструментом политической борьбы, государственный аппарат — парализованным, а сама администрация окажется в постоянном конфликте с Конгрессом.

При этом проблема MAGA заключается ещё и в том, что движение раскалывается изнутри. Там уже нет прежнего единства. Есть разные группы, разные лидеры, разные представления о том, куда должна двигаться Америка.

И здесь возвращается старая американская проблема — Гражданская война.

Соединённые Штаты сформировались в нынешнем виде именно после Гражданской войны 1861–1865 годов. Но сама эта война, как исторический конфликт, никуда полностью не исчезла. Она продолжает существовать в виде глубокой поляризации американского общества.

Есть Америка либеральная и Америка традиционалистская. Есть Америка небоскрёбов, Нью-Йорка, финансовых центров и глобальных корпораций — и есть одноэтажная Америка, Америка реднеков, маленьких городов и людей, которые считают, что элиты давно перестали их слышать.

Есть расовый конфликт, который также имеет корни в американской истории. Есть партийная поляризация. Есть противостояние штатов и федеральной власти.

И всё это накладывается друг на друга.

Когда общество настолько разделено, достаточно одного серьёзного политического кризиса, чтобы накопившееся раздражение прорвалось наружу.

Поэтому возвращение темы гражданской войны в американскую политическую дискуссию не случайно. Речь не обязательно идёт о буквальной войне Севера и Юга. Речь идёт о разрушении общего политического пространства, в котором разные группы всё меньше признают друг друга легитимными.

Самое опасное здесь — когда противник превращается во врага.

Потому что если демократ для республиканца — не просто человек с другой политической программой, а предатель Америки, а республиканец для демократа — не просто оппонент, а угроза демократии, то компромисс становится невозможным.

А демократия без возможности компромисса долго не живёт.

Именно поэтому выборы 2026 года так важны. Не потому, что после них обязательно произойдёт какой-то апокалипсис. А потому, что они покажут, насколько американская политическая система ещё способна перерабатывать конфликт институционально.

Вопрос не только в том, кто победит. Вопрос в том, признает ли проигравший поражение.

Можно иметь бюллетени, избирательные участки, кандидатов, телевизионные дебаты и целую армию наблюдателей. Но если проигравший заранее объявляет выборы украденными, а победитель считает себя вправе уничтожить проигравшего, демократическая процедура начинает терять смысл.

Выборы превращаются в выбор без выбора. Тут очень важно понимать разницу между Россией и США.

В России наличие кандидатов в бюллетене ещё не означает наличия реального выбора. Можно поставить рядом несколько фамилий, дать людям возможность проголосовать — и при этом заранее определить результат.

Для многих европейцев это до сих пор трудно понять. Они спрашивают: почему россияне просто не проголосуют против Путина? Потому что наличие бюллетеня не создаёт автоматически политической конкуренции.

Это и есть выборы без выбора.

Американская система пока находится в совершенно другой точке. Там существует реальная возможность смены власти. Но именно поэтому попытка изменить правила игры, ограничить доступ к голосованию, переразметить округа в пользу одной партии или поставить под сомнение результаты выборов становится особенно опасной.

Есть и другой вопрос — миллионы людей, которые живут в США, но не имеют права голоса, в частности нелегальные мигранты. Если политическая система начинает всё больше исключать определённые группы из общественной легитимности, возникает опасная логика: если у нас нет представительства, значит, мы будем действовать вне этой системы.

А дальше уже работает элементарная политическая формула: сила действия равна силе противодействия.

В американском обществе огромное количество оружия. Там десятки миллионов людей обладают огнестрельным оружием. Поэтому если политический конфликт перейдёт определённую психологическую границу, последствия могут оказаться очень серьёзными.

Штурм Капитолия в январе 2021 года был предупреждением. Он показал, что часть общества действительно готова воспринимать политическую борьбу как физическое противостояние.

И эта история вполне может повториться в другой форме.

Особенно если к политическому конфликту добавятся экономические проблемы.

Для обычного американца геополитика начинается не с аналитического доклада в Вашингтоне. Она начинается с цены на бензин. Поднимается стоимость топлива — человек это видит сразу. Поднимаются цены на продукты и услуги — он связывает это с состоянием экономики.

Можно сколько угодно рассказывать о макроэкономических показателях, но если человек подъезжает к бензоколонке и видит, что платить приходится всё больше, это становится его политической реальностью.

Поэтому экономическая ситуация после выборов может оказаться важнее многих внешнеполитических заявлений.

И вот тут есть ещё одна любопытная деталь. Пентагон при Пите Хегсете начал уделять повышенное внимание гормональному и физическому состоянию военнослужащих, включая тестирование уровня тестостерона у мужчин старше определённого возраста. Официально это объясняется вопросами здоровья и боеготовности.

Но сама идея очень показательна для нынешней американской администрации: если существует проблема боеготовности, её пытаются решить не только институционально, но и через максимально прямое вмешательство в человека.

Получается почти карикатурная картина: государство переживает огромные политические, экономические и военные проблемы, а ответ на часть из них ищется в том, сколько у солдата тестостерона.

РУСЛАН АЙСИН

06.09.2026

Подключите эксклюзивный VPN-POISTINE. Надежный. Безопасный. Наш