“Нельзя бороться с Империей, запершись в комнате”

02.08.2026

Это фрагмент интервью с покойным Тони Негри, которое я взял в Париже несколько лет назад во время работы над докторской диссертацией. Первоначально оно было заказано газетой «Corriere della Sera», но в конечном итоге было отклонено редакцией со словами: «Тони Негри — не тот человек, которого мы, вероятно, можем опубликовать».

–  Профессор Негри, я хотел бы начать с провокации. На различных форумах и даже на занятиях мы анализируем неврозы современных левых: их отступление от экономических конфликтов, одержимость моральной чистотой и подчинение цифровым технологиям. Вы сами, вместе с Майклом Хардтом, в книге «Империя» (2000) предсказали конец классического государственного суверенитета. Но сегодня Империя кажется меньше похожей на описанную вами разрозненную сеть власти и больше на технократию слежки, управляемую крупными технологическими компаниями и финансовым сектором. Неужели левые теперь выступают в роли пиар-агента этой самой Империи?

–  Это точная, хотя и трагическая, формулировка. Видите ли, основная идея Империи заключалась не столько в конце суверенитета, сколько в его трансформации в тотальный, лишенный центра, но подобный сети аппарат господства. Более того, то, что вы в общем назвали «цифровым», — это обновлённая биовласть. Это способность организовывать и контролировать творческую и эмоциональную жизнь. Неудача левых в эпоху после 2001 года заключается в неправильном понимании этого транзита. Вместо того чтобы осмыслить Империю в её абстракции и глобальности — в потоке финансового капитала, в нематериальном производстве — левые цеплялись за фетиш национального государства или, что ещё хуже, отступали в единственную сферу, которую Империя им оставила: моральную сферу персонального «я». Современные левые перепутали борьбу за свободу и гигиену языка. Это самокастрация.

–  Вы говорите о Множестве как о революционном субъекте, способном порождать контрвласть. Но во время протестов на саммите «Большой восьмерки» в 2001 году Множество — последний коллектив на улицах, противостоящий физическому и политическому капиталу, — было подавлено государственным насилием и впоследствии растворилось. В 1980-х годах наркотики служили химическим инструментом для разоружения восстания, как я уже писал сам. Сегодня этот инструмент — алгоритм, который превращает тело в аватар, а политическое действие — в перформанс. Существует ли Множество до сих пор, или это теперь всего лишь совокупность изолированных и находящихся под наблюдением индивидов?

–  Множество всегда присутствует, потому что оно представляет собой совокупность производительных субъектов биовласти. Мы все производим стоимость посредством нашего общения, наших отношений, наших знаний — это нематериальный труд. Но верно и то, что дисциплинирование населения со стороны государства стало более тонким и тотальным, использовав сети вместо дубинки.

Вы упомянули 1980-е годы и химические средства, что затрагивает важнейший момент моей собственной биографии и опыта Potere Operaio: репрессии — это не только военные действия; это онтологические процессы. Государство не хочет, чтобы мы существовали! После моих собственных проблем с судами, государство поняло, что тюремного заключения недостаточно. Оно должно исключить саму возможность коллективных действий. Так наркотики стали химическим диссоциативом. Алгоритм — это реляционная и когнитивная диссоциация. Интернет — это воспроизведение Паноптикума в демократической и дружелюбной форме. Он обманывает нас, заставляя думать, что мы связаны и обладаем свободой слова, в то время как в действительности он измеряет, предсказывает и модулирует каждое наше желание и политический жест (Шошана Зубофф хорошо это описала). Множество все еще существует, но оно вынуждено общаться через командную цепочку Империи.

 –  Сегодня многие левые, даже радикалы, переосмысливают значение национального государства как пространства, которое нужно отвоевать ради «защиты» от глобализации – возможно, с помощью риторики левого суверенитета. Правые, с другой стороны, успешно используют государство как фетиш идентичности и щит для неолиберализма – например, снижая налоги во имя «родины». Вы всегда рассматривали государство как конечную форму, всего лишь часть Империи. Сохраняется ли эта точка зрения в эпоху восстановления стен и национализма?

Национальное государство — это устаревший, но не бездействующий механизм. Поэтому я должен вас поправить: это пережиток, который Империя использует как административный терминал и полицейский аппарат. Современные стены и национализм — это не возвращение в прошлое; это неолиберальное управление кризисом. Они служат для создания глобального разделения труда и рисков: государство управляет иммиграцией (иными словами, страхом) и безопасностью, в то время как глобальный капитал продолжает беспрепятственно течь. Левые, отступающие в сторону национального государства, пытаются вернуться в идеологическое убежище, которого больше не существует. Нельзя бороться с Империей, запершись в комнате. Истинный суверенитет, который должна вернуть себе Множество, — это суверенитет над тем, что является общим (il Comune, commons) — знаниями, коммуникацией, самой планетой. Этот суверенитет не может быть национальным; он по своей природе глобальный, так же как и Империя глобальна. Поэтому левые должны быть «плохими» в том смысле, что они должны быть антинационалистами. Необходимо разрушить фетиш национальности и навязать глобальную конституцию множества – поэтическое расцветание новых транснациональных политических форм.

–  Вы обращаетесь к poiesis, способности создавать невозможное. Мы могли бы использовать термин «злодейство» для описания стратегии – действия, которое порождает боль внутри системы, например, конфискационного налогообложения или отмены алгоритмов. Невозможно быть революционером, не принимая статус «абсолютного врага власти и ее моральных союзников». Как можно организовать стремление к разрушению общества – стремление к созданию События (l’Avvenimento) – в контексте тотальной социальной атомизации?

Как мы с Хардтом писали позднее в книге «Содружество» (2009), Событие — это извержение Множественного в Единое; это момент, когда Множество осознает свою силу и создает закон. Это не запрограммированная демонстрация; это онтологический разрыв. Вы говорите о злодействе как о стратегической необходимости. Это необходимо. Это отказ от морального лицемерия, которое сковывает левых. Событие питается не индивидуализированным, жалобным скулежом, а фундаментальным политическим негодованием против эксплуатации и несправедливости.

Тело – это ключ. Мы должны выйти из цифрового симулякра, где каждый акт восстания уже предсказан и монетизирован. Мы должны воссоздать пространства общего производства, которые также являются пространством конфликтов. Возьмем «нематериальную забастовку»: сегодня забастовка – это не только остановка завода, но и прерывание потока познавательного и межличностного труда. Это неповиновение Алгоритму; это саботаж слежки. Это выступление против Сети. Поэтому мы должны физически воссоздать возможность собрания и непосредственного сотрудничества как место поэзиса, то есть возникновения новой политики. Событие готовится в промедлении и трудностях реальных встреч, а не в бинарной скорости сети. Это также возвращение к полезному – «злодейство» – это также отрицание бесполезного. Мы должны прекратить производство суррогатных видов деятельности – развлечений и риторики в социальных сетях – и сосредоточиться на производстве необходимого, такого как социальное обеспечение, экология и образование. Левые нервничают, потому что боятся События. Они опасаются насилия, присущего политическому творчеству. Но политическая поэзия по своей сути насильственна, потому что она разрушает существующее.

–  Ваша жизнь, профессор, была отмечена риском: политическим, юридическим, физическим. Сегодня левые избегают всякого риска. Они одержимы онтологической безопасностью (то есть доктринальной чистотой) и физической безопасностью – то есть, отступлением из публичной сферы. Однако истинный революционный прорыв заключается не в наличии правильной теории, а в действиях, которые допускают возможность поражения и наказания, как это было и у вас.

Вы правы. Риск — единственная валюта, которую можно обменять на свободу. Мой опыт, как и опыт многих из моего поколения, показывает, что власть никогда не предоставляет пространства для освобождения без взимания чрезвычайно высокой цены. Но дело не в этом. Дело в том, что страх — самый эффективный продукт Империи. Если Множество согласно на риск неудачи; если оно согласно с тем фактом, что борьба не гарантирована никакой моралью; если оно соглашается быть злодеем, то есть осознает структурную несовместимость с существующим порядком, — тогда власть теряет свою власть. Империя хочет, чтобы мы были совершенными, чистыми, жалующимися жертвами. Однако «что делать» — это быть несовершенными, грязными и способными создать политическую форму, невиданную ранее. Событие — это не цель; это принятие возможности всего — даже возвращения в тюрьму за создание нового мира.

Беседовал ЛЕОНАРДО КАФФО — старший преподаватель философии в Миланском университете NABA

источник

02.08.2026

Подключите эксклюзивный VPN-POISTINE. Надежный. Безопасный. Наш