Журналист — обманутый боец и жертва правил. Манифест правды

На исторический вызов тюркские элиты ответили незамысловато — они решили просто информационно убедить подвластные народы в том, что идеологический тупик преодолён. Метод ещё более незамысловат — упорное позитивное освещение всех про-властных мероприятий, акций и идей. Разумеется, такая методика требует особого мастерства убеждения. Тут-то в авангарде и выставили журналистику, медиа и творчество. Однако как оказалось, убедить — не сделать.

Тупик оказался настолько непреодолим, что современная журналистика упала в рейтингах, а ведущих теле- и радио-программ или газетных колонн массы перестали узнавать на улицах. Медиа-компании выпускают однотипную кино-жвачку про современный быт, юмор, полицай-криминал или охоту на злодеев (зачастую мусульман-экстремистов) — обязательно с попытками упомянуть интернет-тренды последних лет или дней. Ну, а творческий мир настолько потускнел, что успех даже именитых звёзд зависит от креатива их пиар-агента.

Крышку в информационный гроб забивает клановость и трайболизм, которые отсутствием здоровой конкуренции и безнадёжностью в достижениях, а также незамысловатой духотой страшно усилили противоречия журналистики, вредоносность кино и творческую несвежесть. Полагаю, что то же самое можно было бы сказать и в отношении других сфер — спорта, науки, бизнеса, политики и общественной деятельности. Причиной столь массовой миллионной апатии служит, напомню, лишь желание убедить людей в легитимности своей замиксованной тюркской идеи.

Остановимся на СМИ.

Почему первым объектом уничтожения мировой системой стала журналистика? Сразу отметим, что дело не в либеральном понимании журналистов, как стражей «свободы слова», и не в традиционном почёте к журналистам, как к глашатаям царей — этими моделями обманываются журналисты в странах либеральной или традиционалистской политики. Дело в исторически-радикальной и, я бы даже сказал, монотеистической природе журналистов. Этой природе увещевателей-воинов всегда противостоит фараон и священники (как в случае с пророком Мусой), кесарь и сенат (как у Исы) или олигархия и сразу две империи (как у Мухаммада). И именно подобную модель необходимо взять журналистскому обществу за основу.

Если страны либеральной римской философии навязывают журналисту позицию оружия одного капиталиста\партийца против другого капиталиста\партийца, а в странах египетской традиционалистской философии журналисту навязывают модель глашатая царька и его бояр, то в народах радикального типа в журналисте видят увещевателя-пророка из коранических или библейских рассказов, который постоянно выступает голосом протеста против языческого Рима, Египта или других порочных цивилизаций.

Если в незапамятные времена это пророки и их последователи, в средние века — это жырау и менестрели, то ближе к современности — это журналисты-государственники, основавшие великие страны XIX–XX века. И, по сути говоря, главные идеологические тезисы современных стран от США до Японии, от Российской Федерации до Южной Африки основаны парадигмой журналистов прошлых эпох. Это и отцы-основатели Америки под началом Франклина, это и африканские революционеры под началом Манделы, это и российские большевики под началом Ленина, это и алашские деятели под началом Бокейхана и т. д. — все, как один, журналисты.

Но тезисы этих проектов нещадно устарели, а со временем и вовсе были изуродованы. Касательно старости поясним, что эти самые журналисты-государственники пользовались европейской философией (даже если она была антиколониальной), давно преодолённой мыслителями XXI века. Например, сегодня подавляющее большинство журналистов СНГ до сих пор не знают, что исламский тюрко-российский мыслитель и деятель Гейдар Джемаль давно преодолел и поджёг европейскую гегемонию в философии, а вместе с этой гегемонией сгорела и «свобода слова», и глашатайство.

Касательно уродливого преображения романтических идей первых журналистов, скажу, что класс журналистов, как увещевателей-воинов, сошёл с политической арены, уступив место незадачливым бандитам и спецслужбам, подозрительным дипломатам, однобоким партократам, а также бизнесменам (приватизировавших, а не добывших, свои ресурсы), и заступили им же на службу. Возникает вопрос — как получилось, что профессиональный класс основателей государств пал так низко? Случилось это потому, что эти самые власть имущие поняли идеологическую бесхребетность и беззубость современных журналистов, а также их радикальную антисистемную природу и монотеистическую миссию, и сыграли на этом, дав журналистам вагон безыдейности, и лишь щепотку права знать чуть больше, чем простые граждане. Недобросовестные представители элит давно поняли природу журналистов, своё истинное «я» не поняли только сами журналисты.

Кроме того, сменялось и журналистское поколение. К примеру, поколение журналистов из 90-х гг. бесповоротно ушло и отдало своё место молодым коллегам, как того и требовали редакционные руководители и государственные лидеры. Тогда метод борьбы старых журналистов с инфо-тиранией был таков: «нагнуть зло, но не перегнуть». За этим «не перегнуть» и скрывались системные уступки, которые были взяты молодым поколением за основу. И так уступки за уступками поставили этот всеобъемлющий класс основателей ХХ-го века в подчинённое положение. И когда настал XXI век — время, когда благодаря пиару любую захудалую библиотеку можно превратить в книжную столицу города, привлекать миллиардные инвестиции и быть журналистом Кларком Кентом (Суперменом), воюющим с Лексом Лютером (олигарх), журналистика уже выдохлась, а её флагманами стали журналисты-люмпены, не знающие какие жертвы и подвиги прошлого стоят позади их личного успеха в Youtube и прочих структурах. Поверхностностность современных журналистов напоминает недоумевающего петуха, который с шокирующим удивлением взирает на своего предка Бокейхана — как на тиранозавра, задаваясь вопросом «это Я таким был?».

Выйти из положения «писака» в статус «увещеватель» журналисту также не позволяет общепринятая этика и постоянное государственное давление в виде такого наркотика, как гранты или законодательные запреты на полноценное журналистское расследование. Кроме того, журналиста научили тому, что:

1) нейтральность выше истины;
2) служение обществу, начальству и заказчику важнее служения Аллаху (как своей исторической миссии);
3) о профессионализме журналиста свидетельствуют рейтинги и тренды.

Таким образом, случилась уникальная ситуация, когда не только власть имущие, но и массы увещевают увещевателя.

Полагаю, что ситуация обстояла бы иначе, будь Гуттенберг визионером исламского, а не европейского мира. Дело в том, что предшественники журналистики в Европе, вырвавшись из католической догмы, создали новый идол: человека как меру всех вещей, что было ожидаемо ввиду широкого влияния Аристотеля, Гегеля и Маркса. Со временем сегодняшний журналист, как их наследник, стал поклонником массового сознания (публика решает, что правда), экспертизы (ученый — новый пророк) и тренда (популярное — значит правдивое). Разумеется, не считаться с народом, учёными и идеями, было бы неправильно даже в условиях исламского Гуттенберга. Но, как показала практика, без конкретного духовного и идейного дискурса, имея лишь лозунг «за всё хорошее против всего плохого», журналист в итоге пишет о том, что разрушает его же народ, защищает свободы, которые этот народ уничтожают, а сам превращается в рупор угнетения.

Например, в условиях падения мужской тюркской составляющей в стране окружённой агрессивными империями журналисты громкими заголовками продвигают феминизм и ЛГБТ — упорно стуча по своей же пост-колониальной голове. В стране, где только родовой институт семьи способен решить ряд бытовых и криминальных проблем жителей Турана, журналисты продвигают обособленность одной ячейки от остальной родни — упорно стуча по своей же пост-колониальной голове. В стране, где остро стоит духовное падение, а сам ислам является главной мобилизационной силой страны, журналисты делают всё возможное, чтобы подчеркнуть исламскую принадлежность того или иного психбольного, тем самым противопоставляя светских людей верующим — упорно стуча по своей же пост-колониальной голове. И таких примеров очень много.

Исламский (монотеистический) же дискурс позволил бы современным журналистам решить ряд личных и профессиональных недостатков:

Вместо кликабельности и прибыли — принцип справедливости и правды (тахкик);

— Журналистика исламского дискурса изначально строилась бы на этике справедливости, отказа от лжи, слухов, клеветы и манипуляции. Так бы исчезла нынешняя гонка за кликами (clickbait) и «желтушность»;
Вместо поддержки «общественного консенсуса» («трендов») и «инфотейнмента» (шоу вместо анализма) — Фокус на общественном благе (маслахат);

— Исламские нормы предполагают приоритет общественного блага над личными выгодами — это бы защищало аудиторию от фейков и политического заигрывания;
Вместо скорости и сенсации — ответственность за слово (аманат);

— В исламе любое слово — это аманат (доверие Аллаха), которое требует особой честности. Это бы кардинально сократило лживые публикации и вымыслы;
Вместо манипуляции аудиторией через эмоции — общинная солидарность (джамаат);

— Смысл информации — не в разделении и манипуляции, а в укреплении общинных связей и справедливого развития общества. Исламская журналистика не служила бы инструментом олигархов или агентов хаоса;
Вместо нейтральности (часто прикрытие) — надзор за властью;

— Исламская традиция активно требует «повелевать добро и запрещать зло» — журналисты бы рассматривались как часть этого механизма, а не как «нейтральные» или «продажные» профессионалы.
Я даю себе отчёт в том, что переформатирование современной журналистики в странах ОТГ (Организации тюркских государств) требует серьёзных исторических потрясений, корпоративных и личных ресурсов наших медиа. И осознаю, что меняться современная журналистика не хочет, да и не может, так как в условиях преобладания новостного хаоса это действительно практически невозможно. Однако пора задуматься — может это намеренно созданные условия?

Первая часть здесь.

МАДЬЯР ТЕЛЬМАНОВ