Апология антихриста. Питер Тиль и цифровые оковы человечества

14.06.2026

Каждую субботу мы наблюдаем один и тот же спектакль: то Трамп грозит Ирану «тремя часами», то столь же громко объявляет о подписании «завтра» некоего меморандума, протокола о намерениях, мирового соглашения — название меняется чаще, чем место предполагаемой церемонии. Уже летят пять C-17, то в Исламабад, то в Женеву, уже премьер-министр Пакистана с серьёзным лицом объясняет, что вот-вот всё будет подписано, уже Дональд Фредович пишет в своих сетях, что Ормузский пролив будет открыт для всех. А подписания, конечно, не происходит. И не произойдёт — по крайней мере, не так и не на тех условиях, как мечталось коалиции Эпштейна. Потому что Иран от своих требований не отступает ни на шаг: он держит Америку крепко, и весь мир видит, как держит.

Иран сделал то, чего не делал с Америкой никто, — он её обезоружил. Более 20 уничтоженных баз, более 200 военных объектов, накрытая база в Азраке, по которой, судя по всему, прилетело так, что бетонированные капониры с F-35 получили серьёзные повреждения. И это та самая Америка, которая привыкла воевать в режиме стерильного неба, когда сверху она бьёт, а внизу бегают феллахи с мотыгами, по которым можно безнаказанно палить. Тут — прилетает в ответ. Тут — больно. И армия не хочет, армия саботирует, армия даже отчёты пишет в обиженно-формальной интонации: «По приказу главнокомандующего…» — а на деле тянет, оттягивает, не лезет. СЕНТКОМ может стянуть силы со всех остальных командований, концентрация в зоне Персидского залива у них уже почти максимальная, — но политического эффекта от войны не будет, и это понимают все, даже Трамп, своим звериным чутьём.

Однако сюжет с Ираном — это, как принято говорить, верхушка. Под ней — куда более интересная история, о которой почти не говорят вслух: история не энергетического, а управленческого перехода. Энергопереход случится сам, в ту или другую сторону, — или вверх, в новый технологический уклад, или обвалом обратно в нефтяную эпоху, неважно. Существенно другое. Мы находимся в точке транзитивности самой системы власти. И именно это объясняет тот синхронный паралич, который мы наблюдаем в столь внешне непохожих странах, как Соединённые Штаты, Россия и Германия. В Германии — стране абсолютной, укоренённой, традиционно глубокой бюрократии — шестерёнки вдруг перестают сцепляться. В России дроны летают над Крымом средь бела дня, и единственное, чем солдат в окопе может ответить пролетающему «БПЛА, — это матюки. В Америке армия не идёт воевать, департаменты Белого дома противоречат друг другу, культурные войны не утихают, имя Трампа демонтируют с Центра Кеннеди буквально в эти минуты. Это не разные кризисы. Это один и тот же системный паралич мировой либеральной модели.

Почему именно сейчас? Потому что либеральная идея мертва, и её носители это знают лучше всех. Они её похоронили сами, они стояли у её одра. Но власть отдавать они не собираются — и потому им нужно срочно предложить какой-то новый, понятный массам антикризис. У традиционалистского клуба этот антикризис есть давно: вселенскость, католичность, универсальность, потомственная аристократия, чалмы, сутаны и оранжевые хламиды — целая армия людей, работающих с Глобальным Югом напрямую, в каждой деревне, в каждом приходе. У радикального клуба свой контрбытийный путь, идущий от Адама (ас), через всех пророков, до сегодняшнего дня. А вот у либералов — пустота. И эту пустоту они пытаются заполнить апологией антихриста.

Именно так — буквально, без всякой метафоры — называется недавний программный текст Питера Тиля, в котором он сводит всё к одной формуле: человеку нельзя доверять. В принципе. По определению. Опираясь на труды, которые мы уже не раз разбирали в наших стримах, Тиль выводит из этой посылки единственное возможное следствие: раз человек не заслуживает доверия, его надо заковать в оковы. Не в физические — это слишком грубо, прошлый век, — а в цифровые. Прозрачные, тонкие, неосязаемые. Современный человек, по крайней мере на той части планеты, где цифровое покрытие уже достаточно плотно, по сути уже в этих оковах: отключи его от цифрового питания, и он не найдёт еды, не сообразит, как перемещаться, не выживет. Палантир и сродные ему структуры предлагают довести эту систему до предела — до абсолютного, всеобъемлющего, без остатка контроля над каждым жестом, каждой мыслью, каждым выходом на улицу.

Газа в этой картине занимает совершенно особое место. Газа — это не побочный сюжет израильской политики, это не «региональный конфликт», это не то, о чём можно сказать: «ну, далеко, нас не касается». Газа — это лаборатория. На ней отрабатывается то, что завтра будет применено к нам, к вам, к каждому. Палантир, например, оцифровывает крики людей после бомбардировок, выводит из них некую матрицу «массовой паники», и продаёт эту матрицу — уже как готовый программный продукт — благополучным странам, в благополучную Англию, в благополучный Сассекс, в благополучный Нортумберленд. Чтобы там, когда придёт время, система точно распознала, что вот сейчас люди кричат, паникуют, бегут, и можно высылать дроны, чтобы доубить выживших. Этой системой за миллиард с лишним фунтов уже накормили британскую Национальную систему здравоохранения — без всякого тендера, в обход всех конкурсов. Только мэр Лондона Садик Хан пока успел захлопнуть для Палантира двери Скотленд-Ярда, но это маленькое и временное препятствие.

И ровно тот же сценарий, что мы наблюдали в России десятилетие назад с «делами о терроризме», разворачивается сейчас в Великобритании. Помните, как у нас хватали за твиты «ваххабитов», и большинство пожимало плечами: «нас не касается, нас это не коснётся, мы не такие». А потом пришли уже за совершенно среднерусскими подростками, потом за журналистами, потом за всеми подряд. В Британии закон о контртерроризме был принят в 2003 году, и Тони Блэр в парламенте, отстаивая его, на прямой вопрос — «А не будут ли по нему хватать обычных граждан?» — отвечал: «Это невозможно, это в принципе невозможно представить». Так вот: сегодня по этому закону судят активистов «Палестайн Экшн», то есть людей, которые приковывают себя к воротам заводов «Элбит Системс». Первый обвинительный приговор уже вынесен. За твиты — сажают. Просто за твиты. А что будет завтра — никто не знает, потому что завтра определяют не парламенты, не суды и не выборы, а владельцы дата-центров.

Эти люди — Тиль, Маск, Альтман и вся прочая бригада технофеодалов — спешат не потому, что они куда-то опаздывают на бал, а потому, что они опаздывают онтологически. У них кризис. Они проспали инфраструктуру, увлёкшись прекрасно коррупциоёмкой «глобальной войной с террором», на которой, по разным оценкам, было распилено до 20 триллионов долларов, из них только в Афганистане — 2 триллиона. Об этом, между прочим, говорил сам Трамп, и говорил не потому, что не любит Байдена с Обамой (войну, к слову, начал Буш), а потому, что и вокруг него люди понимают: «мы проели время». То самое время, в которое надо было строить инфраструктуру цифрового контроля. И теперь они в ловушке: Китай держит их за горло на редкоземах, голландцы держат их монополией на литографические машины, без которых не печатаются чипы, реиндустриализировать Америку им уже не успеть, и единственное, что у них осталось, — это качать в дата-центры всё, что хоть как-то качается. Уже Финк говорит: давайте сюда пенсионные накопления американцев. Это последнее, что осталось.

Как они это делают? Они пожирают время. В буквальном смысле — через ссудный процент, через финансовую алхимию, через надувание состояний, которые уже даже не выражаются нормальными числами. Маск стал триллионером — но это не деньги, это символ, это маска, маскот, надутая фигура, которую неравнодушные граждане сегодня установили на Уолл-стрит как очень точное изображение нашей эпохи. Разрыв между состоянием Маска и состоянием второго по богатству человека планеты математически больше, чем разрыв между этим вторым и человеком с одним долларом в кармане. 

Никакой физической экономики за этими цифрами нет. Доллар сегодня — это феномен того же порядка, что строительство египетских пирамид: тысячи рабов вкладывали свою жизненную энергию в каменную глыбу, потому что был культ. С долларом всё то же самое — есть культ, есть «In God We Trust», есть доверие, и больше ничего. Только у рабов фараона хотя бы оставалось зримое — пирамида. У сегодняшних рабов либерального культа не остаётся даже этого.

И на фоне всего этого спешат соорудить какой-нибудь Тонкинский инцидент, чтобы запустить старый, ещё работающий — как им кажется — мотор войны. Где-то в недрах администрации Трампа один департамент придумывает сбитый «Апач», другой раскручивает дата-центры. Войну им разжечь не дадут — потому что война обнулит всю программу цифрового перехода, на войну денег уже не хватит просто физически. Поэтому, как только эскалация начинает разгораться, сверху приходит окрик, и Трамп начинает метаться: то «три часа», то «меморандум завтра», то истерика Нетаньяху, то очередное C-17 в Женеву. Это не безумие. Это паралич: одна шестерёнка тянет в войну, другая — в дата-центр, и обе уже не совпадают по зубьям.

Россия в эту же точку приходит со своей стороны. Это, конечно, иной бэкграунд, иные скрепки и иные канцелярские принадлежности, которыми обвешана нынешняя «суверенная» вывеска, но по сути современная Россия — это абсолютно беспримесный, химически чистый либеральный проект. И паралич у неё ровно того же качества. Дроны летают над Крымом в разгар курортного сезона, а в ответ — глаза, провожающие их в небе. Москву прикрывают «Панцирями» на очередном рубеже, всё остальное брошено. 

Первое лицо тем же тоном управдома, которым говорят о близкой жэковской беде, объясняет, что «никакие дроны самолётного типа не заставят нас отклониться от пути», и в это самое время на знаменитую панораму Франца Рубо «Оборона Севастополя» падает собственная российская противоракета, и панорама — вновь, как и в 1942 году, — снова сгорает. Это и есть управленческий паралич: своими руками сбивать своё же небо над своими же музеями.

А над всем этим — традиционалисты. Они сидят себе тихонько где-нибудь на озере Комо или в Лозанне и наблюдают. Им торопиться некуда. У них есть Ватикан, который наполняет всё идеологически — недавняя энциклика, кстати, готовится к обсуждению на специально созываемой консистории. У них есть потомственная аристократия, не обязательно католическая: японский император, потомок Аматэрасу, член того же клуба, хотя ни разу не христианин. У них есть та самая армия людей в сутанах, чалмах, оранжевых хламидах, работающих с человеком в каждом приходе и в каждой деревне. И у них есть стратегическое терпение: чем сильнее буксует либеральный проект, тем громче, в конце концов, прозвучит фраза «вернитесь, наконец, к папочке». Гейдар Джемаль прямо говорил: настанет момент, когда мир сам застонет «вернитесь». Этот момент приближается.

Самое же тонкое и страшное в нынешнем моменте — это то, что разворачивающаяся борьба за ресурсы идёт за ресурсы, которые, возможно, никогда не удастся освоить, потому что реальный сектор экономики на глазах сжимается. Финансы перетекают в цифру, цифра требует ещё больше финансов, реальный сектор хиреет, а драка тигров за оставшееся идёт всё яростнее. В итоге мы получаем войну всех против всех за дата-центры, в которой по определению нет победителя внутри либерального клуба. А победитель — снаружи. Это и есть та самая обезьяна на холме, которая взирает на дерущихся тигров. И когда тигры наконец перегрызут друг другу горло, обезьяна — в сутане — спокойно скажет: «Я же вам говорила. Возвращайтесь к папочке».

Что в это время будет с человеком? Лучше всего ответ на этот вопрос даёт не доклад какого-нибудь Института, а недавний клип Rammstein — «Adieu». Там есть кадр, в котором гоминиды лежат в стеклянных колбах, в галерее, тянущейся в бесконечность. Это и есть мир, который нам всерьёз предлагают. Стеклянный — точнее, конечно, полиэтиленовый — гроб, какое-то питание по трубке, какая-то визуальная картинка через VR-шлем, какая-то имитация тактильности, и всё. Жизненная энергия человека уходит на коммуникацию с искусственным интеллектом, а когда уходит вся — там же его и утилизируют. Гейдар об этом писал ещё тогда, когда казалось — этого не может быть никогда: человек в информационном обществе перестанет быть свидетелем, он станет терминалом. Через него будет протекать поток информации. Сегодня уже легко представить, как это работает, — достаточно посмотреть на подростка, у которого сел телефон.

И вспомним, к слову, фильм «Суррогаты» с тем самым Брюсом Уиллисом, который сегодня сам страдает деменцией. Люди будущего там — обрюзгшие, засаленные, неприспособленные — сидят в креслах своих квартир, а в мир выходят их аватары, их «Ка», как называли его древние египтяне: молодые, красивые, не устающие, не стареющие, не свидетельствующие. В какой-то момент главный герой ломает матрицу, и эти настоящие люди вылезают наружу, и солнечный свет их ослепляет. Это притча. Это очень точная притча о том, куда нас ведут.

Поэтому мы, со своей стороны, упрямо повторяем одно и то же: думайте. Держитесь за ветвь веры. Читайте. Предпочитайте собственное, эксклюзивное мышление — даже когда оно даётся тяжелее, чем готовое. Понятно, что лёгкий вариант всегда под рукой, но именно за эту лёгкость нам потом и предъявят счёт. Бесплатный сыр, как известно, в мышеловке. У Волкова в «Жёлтом тумане», в той почти забытой пятой книге шестикнижия об Изумрудном городе, был робот Тилли-Вилли, который напускал на людей жёлтый туман, и они застывали. Сегодня этот туман называется иначе — Палантир, Антропик, нейросеть, лента, рилс, — но природа у него та же. И единственное оружие против него — соорганизованное мышление десятка людей, которые знают, что десять организованных всегда возглавят и поставят сто тысяч неорганизованных. Так было всегда, так есть, так будет.

Конец либерального клуба — а он наступает — будет сопряжён с большими бедствиями. Это надо понимать прямо и без иллюзий. Выживет в этом мире не тот, у кого больше консервов, и не тот, у кого больше биткоинов на холодном кошельке, а тот, кто будет соорганизован — идеологически, интеллектуально и политически. Всё остальное приложится. А не приложится — значит, не приложится. Главное — быть на правильной стороне холма, когда заговорит обезьяна.

МУРАТ ТЕМИРОВ

14.06.2026

Подключите эксклюзивный VPN-POISTINE. Надежный. Безопасный. Наш