Встреча русских и ислама

Как империя в XIX веке столкнулась с мусульманами, Кавказом и горцами и что об этом сказали русские писатели? Сказали они много, но никто до сих пор не пытался это обобщить и хоть как-то осмыслить.

Сериал телеканала Алиф «Джихад русской литературы» — о том, какими путями это осмысление двигалось. Да и двигалось ли? Сериал открывается вступительной серией, а дальше 10 частей, каждая посвящена одному автору — Пушкину, Лермонтову, Гоголю, Тютчеву, Константину Леонтьеву, Достоевскому, Владимиру Соловьеву, Бунину, Гумилеву и Льву Толстому.

«Caucasian» на Кавказе

Надо заметить, что порой интереснее не то, что они сказали, а почему промолчали. Скажем, ни слова не обронил Гоголь ни о турках, ни о Святой земле, куда ездил, ни о Кавказской войне, чьим современником он был, ни о мусульманах, с которыми не мог не столкнуться этот беспощадный портретист мёртвых душ.

Те, кто ненавидел мусульман и горцев, интереснее тех, кто как бы их стремился понимать. Понимали они, как правило, криво, а ненависть — чувство прямое.

С того момента, как коллеги узнали, что я уехала в горное селение в Дагестане преподавать в знаменитой и уникальной школе в Тлондода, и возникла идея попытаться осмыслить это столкновение русской литературы с мусульманами. Ну зря, что ли, ты сидишь в своих прекрасных горах, давай, поработай, — сказал мне мой товарищ.

Нет более неблагодарного дела, нежели снимать кино про литературу, да ещё и как бы «о религии». Клише диктует благодушный тон: чернильница, перо, сладкое чтение, приторные восторги, дежурная печаль. Кавказ, мол, подо мною…

Кавказ сегодняшний — не тот, что изошёл кровью под натиском российской армии в XIX веке. Кавказ справился с фантомными болями и не покорился, хотя и натиск, и кровь никуда не делись.

От тоскливого благодушия мы ушли в темпе марша — и под барабанный бой провели ревизию неприкасаемой классики.

Мне посчастливилось жить в селении, которое славилось своими учеными. А нынешнее поколение — это образованные дети, из образованных семей, выходцы из Тлондода рассеяны по всему миру и представлены и в науке, и в медицине, и в спорте, и в культуре. Русский сегмент их багажа — лишь один из многоязычного богатства.

То, как они воспринимают русскую литературу о них самих, сродни тому, с каким любопытством французы читают мегабайты текстов, написанных русскими дворянами по-французски. С некоторым, что ли, понимающим снисхождением.

В нашем сериале ученики школы селения Тлондода читают отрывки из поэтов и писателей. Каждый из них знает тлондодинский язык (в селении на 60 домов существует свой собственный язык), аварский, арабский, английский, некоторые ещё и даргинский, и кумыкский, кто-то учил также французский.

Русский — лишь один из языков, не главный и не родной, на нём дети говорят с обаятельным акцентом. Пока мы готовились к съемкам, дети тонко подмечали ошибки классиков, нарочито неправильную транскрипцию арабских слов и имён, удивлялись резкости иных суждений и пропагандистской одномерности некоторых речений.

У части зрителей их манера чтения вызывает негатив: почему, мол, детей не заставили вызубрить стихи, чтобы от зубов отскакивало, как на школярском утреннике.

Но мы не ставили задачу показать умильную картину, что вот, мол, настал тот славный час, когда «друг степей калмык» пробудился к восприятию пушкинской лиры.

Это русскому зрителю придётся узнать, что свои лучшие строки Пушкин, чего уж там, позаимствовал в Коране. Без ссылок, кстати. «И не оспоривай глупца» — назидание оттуда.

На Кавказе, и особенно среди аварцев, существует давняя и богатая поэтическая традиция. В аварской поэзии рифма внутренняя, широко применяется аллитерация, русский стих для них звучит иначе, чем для тех, кто кроме русского не знает ничего.

Когда русские стихи читают на ломанном языке англичане, зритель умиляется.

«Caucasian» — так на английском называются представители европеоидной расы. Приезжает Иван Иваныч из Воронежа в Европу и пишет про себя в анкете: я, мол, Caucasian. Вот настоящие Сaucasians, стоя посреди реального ледяного родного Кавказа, читают русские фантазии о Кавказе и русское подражание Корану.

Есть множество благочестивых мифов, будто бы Пушкин, Лермонтов, Толстой и Бунин так ислам полюбили, что чуть ли не стали тайными его адептами. Живо ребяческое ожидание чуда: вот, мол, Пушкин читал Коран, даром, что в переводе, так всё понял хорошо, а Лермонтов так любил Кавказ, а Толстой так проникся болью Кавказа, а Бунин зарифмовал ночь аль Кадра — ну что им стоило стать мусульманами?

Чем больше мы углубляемся в предмет, тем смешнее такие предположения. И не только потому, что это просто небылица.

Писатели и поэты империи занимались литературой в качестве хобби. Их основная работа была службой: военной, чиновной, дипломатической, журналистской в конце концов. А в свободное время они сочиняли.

Александр Баунов заметил, что можно считать это формой гранта, но грант-то был от государства. Последовательных вольнодумцев и настоящих оппозиционеров среди классиков не так уж много, как ни стремились такое значение им придать в советское время. И если даже под шинелью билось сердце, полное сочувствия идеям свободы и равенства Французской революции, то свобода и равенство в отношении непокорных горцев не работали.

Сегодня ничего не изменилось.

Кто сегодня Хаджи-Мурат?

Литература в России занимает невиданное место. Она поставлена на пьедестал в ХIХ веке. Иногда с него сбрасывают, но усилиями следующего поколения благополучно возвращают на место. Для образованного сословия литература важнее религии. Благодаря остаткам советской программы в школе принято изучать классиков, с их нетривиальным подходом ко всему.

Как ложатся на душу сегодня строчки «дрожи, Кавказ, идет Ермолов»? А про «злого чечена», который все ползёт и ползёт на берег, всё точит и точит свой кинжал? Как понимать историю Печорина с Бэлой? Кто сегодня Хаджи-Мурат? Почему голова этого трагического героя и храбреца до сих пор находится в картонной коробке на полке Кунсткамеры в Санкт-Петербурге? Зачем Достоевский насочинял историй про распятых мальчиков времён турецкой войны?

Почему Тютчев, всю жизнь проживший в Европе, так обижался на европейцев за недооценённость России в деле уничтожения Турции? С чего вдруг Бунин воспел Айя-Софию в качестве мечети, когда все вокруг грезили возвращением Константинополя? А не расстрелять ли снова Гумилёва за строки «голову срезал палач и мне»?

Почему культурная публика особо не отмечала ни юбилеев Лермонтова, ни памятных дат Гоголя, не вспоминает Владимира Соловьева, которого царь считал попросту сумасшедшим? Почему стыдливо упрятан в пыльный шкаф Константин Леонтьев, который с небывалым упорством указывал России на союз с мусульманами?

Мы не предлагаем ответов. Многие вопросы так и повисают в воздухе.

«За 11 мгновений благодарю...»

Нам повезло, что мы успели сделать интервью с Гейдаром Джемалем.

Мы благодарны тем, кто разделил с нами попытки разобраться: Акраму Муртазаеву, Алексею Малашенко, Николаю Сванидзе, Глебу Павловскому, Хаджи Мураду Доного, Александру Баунову, Сергею Медведеву, Юрию Михайлову, Михаилу Синельникову, Илдару Абузярову, Надежде Ажгихиной, Расулу Кадиеву, Мусе Гаджиеву.

Сам вопрос о важности темы принадлежит Руслану Курбанову. Нам помогали искать форму и язык Михаил Зыгарь и Светлана Гуляева. Были бесценными советы и замечания Орхана Джемаля и Василия Полонского.

Моя особая признательность продюсеру Гюльназ Шириновой и режиссеру монтажа Зурабу Курбанмагомедову. У нас ничего бы не получилось без детей, учителей и жителей селения Тлондода и Магомеда Асадулаева.

Телеканал Алиф делал специальный запрос, допустимо ли употребление слова «джихад» в приложении к русской литературе. Ответ был положительным.

А вот к чему этот джихад вёл классиков — в 11 сериях.

Надежда КЕВОРКОВА

04.10.2017

Понравился материал - поддержите нас